Юлиан Тувим

В Лодзи, на улице Святого Анджея, в доме номер сорок, где семья жила небогато и невесело, рос мальчик, который собирал марки, бабочек и слова. Бабочки — на булавке, слова — в тетради, и вторые оказались живучее: они пережили и дом, и улицу, и саму ту Лодзь, которой уже нет. «Зелень, жёлчь, злато, злак» — он выписывал их, как выписывают узор на крыле: с жилками, с пыльцой, с тёмным отливом. Позже он скажет о себе: «У меня филологическое мировоззрение». Это не поза, это способ дыхания.

Юлиан Тувим — поэт, которого Польша читала наизусть. Лирик и сатирик, автор кабаретных песенок и детских стихов, он всюду оставался филологом, влюблённым в чужое слово не меньше, чем в своё. И была у него страсть, о которой знали немногие: русская литература. Он любил её глубоко, почти физически, не за что-то, а вопреки всему. «Русский язык как будто нарочно создан для поэзии», — сказал он однажды, и в этих словах была не оценка, а признание.

Он переводил исступлённо, самозабвенно. От Горация до Рембо, но прежде всего — русскую поэзию: «Слово о полку Игореве», «Горе от ума» Грибоедова, Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Пастернака. «Кому на Руси жить хорошо», «Облако в штанах», гоголевская «Шинель» — всё это он подарил полякам, вложив в перевод не ремесло, а жизнь. Вершиной его стала пушкинская поэзия — «Медный всадник», где, по воспоминаниям слышавших его чтение, звучал тот самый сложный пушкинский ритм, который невозможно подделать.

В Варшаве 1927 года, среди афиш, духов, трамвайного визга и мокрого булыжника, Маяковский вспоминал: «Первым я увидел вдохновенно глядящего, поэтически трясущего руку поэта и переводчика моего Облака в штанах — Облак в споднях — Тувима». В этом жесте было столько мальчишеского восторга, столько жадного узнавания родственного дара, что становилось ясно: перевод для Тувима — не ремесло, а способ прикоснуться к тому, что болит.

Потом пришла война. Париж, Бразилия, Нью-Йорк. Семь лет эмиграции, бегство из оккупированной Франции, гибель матери в годы нацистского террора. В Америке он начал и так и не успел завершить ностальгическую эпопею «Цветы Польши». Почти не писал стихов — ни в эмиграции, ни по возвращении на родину. Как поэту, ему был отведён недолгий срок — межвоенное двадцатилетие, и он это знал.

Осенью 1947 года Варшава лежала в кирпичной крошке, как разорённое гнездо. Пахло гарью, сыростью, прелым листом. Тувим водил по развалинам и вдруг говорил: «Нет, ты посмотри — какая красота!..» В голосе его было не безумие, а то особое зрение, которым наделены только поэты, умеющие видеть гармонию там, где остальные видят хаос. Варшава лежала в руинах, но для него она была жива — как жива была русская поэзия, которой он служил всю жизнь.

Он мечтал увидеть Москву. Приехал весной 1948 года, но в тот же вечер заболел, и вместо города — больничная палата, диагноз, произнесённый на латыни, которую он знал лучше молодых медиков. Язва желудка, операция, пять лет жизни — и инфаркт в Закопане, в пансионате общества ZAiKS «Халама». Москву он так и не увидел.

Есть у него строки, в которых — весь он, с его жадностью к слову, с его неизбывной тоской, с его умением любить чужое как своё: «Мне безразличны книги — / Я понял счастье жить». Но жить без книг он не мог. И в этой невозможности — весь Юлиан Тувим, поэт, который переводил не слова, а дыхание. Слова у него были как бабочки: одни — ночные, тяжёлые, с парчовым отливом; другие — дневные, лёгкие, почти прозрачные. Он ловил их сачком памяти, расправлял на булавке строки и оставлял в гербарии польского языка — навсегда.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал