3 - 5

Глава 3
Неустройства в Мануиловском монастыре и дело Мануиловского попа Алексея.

Почти в то же самое время, как велись объяснения с Германом, началось дело о другом из старых раскольнических бесчинников, о самом настоятеле Мануиловского монастыря Иоиле, который не задолго перед тем, на белокриницком соборе, свидетельствовал вместе с другими о бесчиниях Германа. Иоасаф 2-й, с которым Иоиль приезжал тогда в митрополию, тогда же поставленный в иеромонаха335, жил в Мануиловском монастыре с секретным повидимому поручением наблюдать за Иоилем и за порядками в монастыре, которые очень заботили Павла, для приведения которых в надлежащий вид при отъезде Иоиля и Иоасафа из Белой Криницы были вручены даже им новые дополнительные к монастырскому уставу правила, скрепленные Кириллом336. Маленький Мануиловский скит обращен был в общежительный монастырь еще при Амвросии, и тогда же настоятелю выдан были монастырский устав, составленный по образцу белокриницкого337: к нему-то и сделаны были теперь, по требованию обстоятельств, дополнения. Но никакие уставы и дополнения к ним не помогали делу: прежние, еще скитские, бесчиния продолжались и в общежительном монастыре, а главным виновником их, подававшим пример, был сам настоятель Иоиль. Дошло до того, наконец, что в митрополии получены были 22 июня 1849 г. от самих обществ мануиловского и ясского жалобные прошения на беспорядки и великие соблазны настоятеля Мануиловского Никольского монастыря инока Иоиля, с убедительною просьбою, дабы отрешить его от должности, а на место его поставить игуменом священноинока Иоасафа 2-го“338. А еще ранее этого вытребован был и 16 июня прибыл в митрополию „для личного объяснения“ сам Иоасаф. Он подтвердил справедливость жалобы ясских и мануиловских старообрядцев на беспорядки, чинимые Иоилем, а тогда состоялась в митрополии „резолюция“: назначить Иоасафа „наместником настоятеля Иоиля и надзирателем за порядками по дополнительным вторительно правилам“. 25 июля Иоасафу вручена была эта „резолюция“ в списках для доставления мануиловскому и ясскому обществам, и особая грамота Иоилю с братией, извещавшая о состоявшемся назначении339. Таким образом окончательного „отрешения“ Иоиля от настоятельской должности, о чем просили ясское и мануиловское общества, все-таки не последовало, даже и за „великие соблазны“ его. Павел поступил так снисходительно с Иоилем, быть-может, потому, что продолжал чувствовать себя виноватым перед ним, припоминая, как не деликатно, даже вероломно, вскоре же по приезде с Геронтием в Белокриницкий монастырь, где Иоиль был тогда настоятелем, они выгнали его оттуда. Но вызванная снисходительностью полумера, как и следовало ожидать, не принесла пользы. В звании наместника настоятеля Иоасаф не мог восстановить порядка в монастыре и только, повидимому, стал в неприятные отношения и к настоятелю и к монастырскому братству, по крайней мере не прошло и четырех месяцев по назначении его „наместником“, как он самовольно ушел из Мануиловского монастыря в Славский, к епископу Аркадию, и подал этому последнему 12-го ноября прошение, в котором говорил, что желает „остаться на жительство в славской епархии без священнодейства“, и даже изъявлял желание, „чтобы лишен был сану священства“. Аркадий, при своем „донесении“, препроводил просьбу Иоасафа в митрополию. Здесь она получена была 27 декабря. Самовольным отъездом Иоасафа в чужую епархию Павел был очень недоволен и, по силе 15 апостольского правила340, считал его подлежащим извержению из сана, если только не возвратится снова к своему епархиальному архиерею. В таком смысле и послан был 27 декабря ответ Аркадию: ему поручалось, дабы сделал на основании 15 пр. св. Апостол священноиноку Иоасафу извержение (при чем посылался и чин извержения), если только не восхощет возвратиться в митрополию“; а по извержении дозволялось Иоасафу жить в Славской епархии341. Расстрижения однако не последовало: Иоасаф возвратился под управление Кирилла, и снова поступил в наместники Мануиловского монастыря, а через год с небольшим был определен, на место Иоиля, умершего в начале 1851 г., уже и в настоятели, с возведением даже в сан священноигумена“, на каковое звание была ему выдана от Кирилла грамота342.

Незадолго перед тем, как получено было в митрополии известие об отъезде Иоасафа из Молдавии в Турцию к Аркадию, началось дело и еще об одном молдавском же видном представителе раскола, – о самом попе Алексее Булгакове. Оказалось, что этот, не менее Иеронима знаменитый в истории австрийского священства поп, – ибо если Иероним чрез перемазание преподал (мнимую) благодать архиерейства Амвросию, то самому Иерониму преподал чрез такое же перемазание (мнимую) благодать иерейства поп Алексей, за каковую услугу и награжден был недавно бархатною малинового цвета скуфьею, оказалось, что этот пресловутый раскольнической поп верит волшебству и прибегает к ворожбе. У него случилась кража денег (а он известен был как человек богатый) 343, и после тщетных попыток отыскать пропажу он пригласил к себе в дом гадалку, вероятно, из многочисленных в Молдавии цыганок-ворожей, чтобы указала ему вора. Мануиловские старообрядцы узнали об этом и донесли в митрополию. Обвинение было из очень тяжких, ибо по соборным правилам и по Номоканону священник, прибегший к волхвованию, подлежит лишению священства. И вот 8 декабря 1849 г. в митрополии, по обычаю, составлен был собор для рассуждений о деле попа Алексея. Так как в доносе упоминалось, что Алексей не сознается в ворожбе, то определено было „послать на место (в Мануиловку) трех членов (собора): священноинока Евфросина и священноиерея Саву (Фурмовского, незадолго перед тем рукоположенного из Климоуцких жителей) и архидиакона Арсения, дабы исследовали истину, взяли показания и наконец очную ставку344. 15 числа следователи отправились в Мануиловку345, и жили там довольно долго, производя следствие, – допрашивали свидетелей под присягой, отобрали показания от самого попа Алексея и дали ему очную ставку со свидетелями. Алексей не сознавался, говорил, что свидетели хотя и „видели чародейку, приходившую в его дом“, она приходила без его ведома, приглашена была его сыном в заднюю комнату“ (о чем писал и в митрополию); наконец, однако сознался в своем грех и просил прощения. Все показания были следователями записаны и, по возвращении в митрополию 1-го января 1850 г., переданы Павлу. 3-го числа составлен был опять у собор из духовных лиц“ для суждения о представленном следователями деле попа Алексея и для решения. Решение это было уже заранее составлено Павлом и собор, по обычаю, только утвердил его. В решении этом, или соборном приговоре, именно говорилось346:

„По произведении следствия посланными нашими членами в Мануиловке, на месте жительства парахиального священника Алексея Егорова открылось его законопреступление, яко он, будучи слуга Божий, в свой дом принимал слугу сатанину, сиречь чародейку, для узнания, кто похитил у него деньги, в каковом грехе он изобличен достоверными свидетели по долгу присяги; однако, как он священник Егоров сделал извет в своем письменном к нам ответе, даже с обвинением свидетелей, хотя они правда что видели чародейку, приходившую в его дом, но того не знают, что якобы чародейку призывал сын его в заднюю комнату без его ведома, потому и не сознает себя в том виновна347. А потому (?) для изнесения на него праведного суждения и решения учинена по делам справка, по которой оказалось следующее: что еще в 7356 (1848) году судьбам Всевышнего угодно было, да священник мануиловский Алексей Егоров, последовавшим ему вдовством, не к тому будет в миру, понеже, как изъясняеть стоглавный собор, во главе 77, глаголя сице: „аще у попа умрет попадья, идет в монастырь, имея священство свое“ и проч.

Соборное определение. Запрещается священнику Алексею отныне впредь ничего священнического действовать, оставляется же ему токмо священническое звание и седалище со священными лицы и благословение на трапезу, д;ндеже в мирском образе пребудет; а когда пожелает согласно стоглавного собора и заповедей в оном изображенных св. Петра Митрополита и Фотия, поступить в иночество, тогда да священнодействует в монастыре, а не в мирских. Темже убо и мы, наипаче к сему священноиерою Алексею движимы будучи крайним человеколюбием и состраданием в таковом неожиданном его искушении, вспоминая во благочестии подвиги, сущу ему от внешней церкви обратившемуся и уже многолетные труды в беспорочном священнодействии подъемшему, оставляем ему вход в иночество, и тогда правильно в монастыре священнодействовать“348.

Итак, из сострадания к неожиданно искусившемуся попу Алексею и в уважение его прежних подвигов и многолетних трудов во благочестии, а собственно из опасения нажить сильного врага митрополии и новому раскольническому священству в лице этого старого „от внешней церкви обратившегося“ попа, инок Павел и здесь допустил явное отступление от строгости церковных правил (36 Лаодикийского собора и 15 в Номоканоне), по силе которых Алексей подлежал извержению из сана и отлучению от церкви: на основании не относящихся к настоящему случаю постановлений Стоглавого собора о вдовых попах, вовсе неповинных в грехе волшебства, постановлено – дозволить ему священнодействовать, если примет пострижение в монашество, которого именно требует от него Стоглав, как от вдового попа, а не как от учинившего тяжкий грех волшебства. Это снисходительное постановление белокриницкого собора, за подписью всех присутствовавших на нем, отправлено было 10-го января в Мануиловку, с нарочитым послом, каковым назначен был, по важности дела, сам инок Алимпий, для объявления его Алексею и „Мануиловской громаде“. К соборному постановлению было присоединено какое-то еще „дополнение митрополитское“349, содержавшее вероятно убеждения и советы Алексею – покориться соборному решению. Он рассудил, что более ничего и не остается ему делать для сохранения своего достоинства и дальнейшего пребывания в мануиловских пределах, с которыми сроднился, где было у него благоустроенное хозяйство, как именно подчиниться. Прожив по получении соборного решения более года под запрещением, он отправился наконец в митрополию просить пострижения в иноки с тем, чтобы жить ему в Молдавии же, в Мануиловском монастыре, – и 16 октября 1851 г. был пострижен под именем Александра. На другой день, снабженный грамотою Кирилла и особым предписанием к мануиловскому игумен у Иоасафу, он отправился из Белой Криницы на место своих новых, иноческих подвигов350. Нет сомнения, что монашество поп Алексей принял в рассчетах достигнуть высших степеней в Белокриницкой иерархии, и рассчеты эти, как будто, стали осуществляться: года через полтора он определен был „Мануиловскому Никольскому монастырю полным настоятелем“, вместо Иоасафа, который основал тогда новый монастырь в Тиссе, и отправился туда игуменствовать351. Но здесь и положен был конец его честолюбивым надеждам, ему пришлось даже, как увидим, оставить и настоятельство... 352.

Глава 4
Поездка Павла и Алимпия к Амвросию.

Прошел ровно год со времени отъезда Амвросия из Вены в назначенное ему место ссылки городок Цилль. Для Белокриницкого монастыря настал срок уплаты ему условленного ежегодного жалованья в 500 червонцев. Павел весьма озабочен был своевременной их уплатой. Во-первых, он знал, что замедление, тем паче прекращение этой уплаты причинило бы Амвросию великое огорчение; а огорчать его Павлу очень не хотелось даже из одного участия к его печальной судьбе, виновником которой, по совести, должен был признать именно себя, помня, как обольщал его своими лукавыми беседами и как увлек наконец в бегство от патриарха, которое неизбежно должно было иметь печальный исход. Кроме того он и опасался, как бы неаккуратностью в уплате жалованья не навести Амвросия на гнев против митрополии, что было бы теперь особенно не ко времени. Теперь напротив была настоятельная нужда приобрести особенную благосклонность Амвросия. Мы видели, что возведение Кирилла в сан митрополита, т. е. на кафедру Амвросия, было сделано не только без согласия со стороны последнего, но и без всяких с ним сношений по этому делу: Павел очень хорошо сознавал, что Амвросий имел полное право оскорбиться таким пренебрежительным к нему отношением в церковном деле, столь близко его касающемся, сознавал также, что возведение Кирилла в митрополиты, устроенное без согласия Амвросия, было делом канонически незаконным, и нужно было по крайней мере теперь получить от него это согласие, а следовательно требовалось и особое его благоволение. Вот почему так нужно было Павлу задобрить Амвросия своевременною уплатою 500 червонцев. Поэтому же, несмотря на необходимость его присутствия в митрополии, Павел нашел нужным съездить к Амвросию сам, чтобы лично, со всем подобающим искусством, изложить ему дело Кирилла и добиться желаемого успеха.

Как скоро потребная для уплаты Амвросию сумма была получена, разумеется, из Москвы, Павел действительно собрался ехать. В спутники себе он взял своего старого товарища по трудным и опасным странствиям для отыскания древлеправославных епископов, участвовавшего с ним и в совращении Амвросия, пресловутого инока Алимпия. На сей раз (как и прежде) Алимпий нужен был не для разглагольствий с Амвросием, не для снискания его благосклонности по делу о Кирилле (здесь Алимпий мог скорее повредить своею дерзостью), а на случай могущих встретиться опасностей в путешествии, и именно со стороны правительства, так как свидание липованских иноков с сосланным митрополитом, которому строжайшим образом воспрещены всякие сношения с липованами, несомненно грозило подобного рода опасностями, а многоопытный и неустрашимый инок Алимпий был именно находчив в опасностях такого рода и умел обращаться с австрийскими чинами.

Из Белой Криницы Павел и Алимпий выехали 27 июля 1849 г353, а в Цилль приехали 13-го августа354. Такая продолжительность поездки объясняется тем, что они останавливались в Черновцах и потом довольно долго пробыли в Вене, где им нужно было повидаться с адвокатом Дворачком по какому-то „громадскому делу“355. И проезд от Вены до Цилли, по словам Павла, был, тогда не скорый и трудный. „От Вены до Цилли, писал он, расстояние еще не меньше, как от нашей губернии (Черновиц) до Вены, но за такими ужасными каменными превысокими горами, так что в самом центре едва проезд одной дороги проломан, где и машина пройти никак не может, – прекращается миль на пять“356. В Цилли Павел и Алимпий прожили несколько дней. Отсюда Павел послал в Белую Криницу, Кириллу и Онуфрию с братией, два письма, в которых описал свою встречу с Амвросием, свидания и разговоры с ним; но письма эти, как и писанные из Палестины, Константинополя и других мест во время странствий и хлопот по отысканию епископа, не отличаются правдой и откровенностью, они назначалися для распространения среди старообрядцев и писаны с преднамеренною целию внушить этим последним особенное уважение к Амвросию, как невинному страдальцу за старообрядчество, якобы сохраняющему и в заточении неизменную преданность „древлеправославию“357. По этому о тех щекотливых предметах, о которых неудобно было доводить до сведения „единоверных христиан“, Павел ничего не говорил в своих письмах. Так ни слова не сказал он даже о самом главном, ради чего и ездил к Амвросию, – о том, как вручил ему червонцы, которые Амвросий, по своему обычаю, не только пересчитал, но и тщательно пересмотрел, при чем сомнительные относительно полновесности отбрасывал и требовал заменить другими, „безсумнительными“; ни слова не сказал и о том, как вел с Амвросием речь о возведении Кирилла в митрополиты и как просил о признании его в этом сане, на что, как скажем далее, желаемого соизволения от него не добился. В письмах, повторяем, Павел подробно описал только свою встречу с Амвросием, его образ жизни в ссылке, и старался поставить на вид его мнимую преданность старообрядчеству358.

На другой день по приезде, утром в 9 часов (это было воскресенье), Павел и Алимпий отыскали дом, где жил Амвросий, и вошли. Амвросий несомненно ожидал из Белой Криницы присылки тем или иным способом следующего ему жалованья; но чтобы сам Павел и Алимпий предприняли для этого путешествие в Цилль, это было для него неожиданностью, и потому был не мало изумлен их внезапным приходом. Вот что писал об этом Павел: „Он как отворил дверь (сам одевши в обычной его келейной одежде, – на голове спальная камилавочка, а на ногах чулочки и пантофли) и, увидев нас стоящих двух, вовсе неожиданно и нечаянно (ибо мы не предварили его известием своим), ужаснулся и, сплеснув руками и прижав сжатые свои руки к себе к груди, воскликнул: о, Боже мой, Боже! Потом мы вступили в его горницу; а он от радости не знал что делать, – засуетился, готовил нам место. Мы помолились Богу пред иконами и поклонились в землю к его ногам, и он благословил нас крестным знамением по долгу христианскому, а мы целовали его руку“. Сына Амвросиева, Георгия, не было дома; но он скоро возвратился и не менее отца обрадовался гостям. Сели за стол: „митрополит посадил нас по обе стороны себя и от неизъяснимой радости не знал, о чем наперед вопрошать, и тут расспрашивал нас и нам рассказывал много, много, обо всем и обо всем“.

Если Амвросий, прожив с небольшим год в Белой-Кринице и приучился несколько понимать и объясняться по-русски, то годичное пребывание в немецком городе, без всякой практики в разговоре с русскими, конечно, ослабило в значительной степени и это небольшое знакомство с русским языком: значит, объясняться приходилось больше чрез посредство сына, который, сколько можно судить по его письмам, более отца усвоил себе русскую речь, и, хотя с трудом, мог говорить по-русски. Живой беседы у Павла с Амвросием по этому самому быть не могло,– расспросы к рассказы, о которых сообщал он в письме, велись вовсе не так быстро и оживленно, как он описывал. Из этих рассказов Павел сообщал в Белую-Криницу о жизни Амвросия в ссылке следующие известия. „От высочайшего правительства было строго предписано цилльскому начальству, вероятно с навождения русского, содержать Амвросия от всех сокровенно, обаче не под стражей... Из сего замечательно, – прибавлял Павел с своей стороны, – что русскому хотелось сделать так, – как и отца Геронтия от всех скрыть митрополита безвестно; но австрийское правительство пощадило его безвинность“ (!). „Итак теперь он, г-н митрополит, сидит всегда один себе в своей камере, не имея никаких знакомых и приятелей... Разносит же свою скуку ходит с своим сыном вне города на нивах, под высокими холмами, окружающими сей город“... „Даже не всем известен, отколь пришел и зачем сидит в Цилли, разве приближенным и начальникам одним; даже камилавку и мантийцу носить только в своем доме, а когда идет на прогулку, то в простой его одежде, и на голове носит шляпу, что неприметно, какой он есть, духовный, или простой, чтобы не всякому торчал в глазах“. А сын Амвросия напротив „хвалился, что его в городе везде почитают и всегда во всех случаях уважают, как митрополитского сына“, что уже не совсем согласно с предыдущими известиями о пребывании Амвросия в полной безвестности. Гораздо откровеннее была невестка Амвросия, – она говорила Павлу, что „соседи поносят их некоими безбожными еретиками, или мнят лютераны, или кальвины за то, что никто из семейства не ходит в их церковь“, т. е. в католическую церковь, ибо в Цилли, по словам Павла, „народ весь католицкого западного закона, а восточного закона не имеется не только ни одной церкви, но ниже одного человека“. Положение неприятное; но Павел указал на него с тою целию, чтобы ведали старообрядцы, как твердо Амвросий и его семейство держались раскола и охраняли себя от всяких сношений с еретиками. Напрасно однакоже не навел он справок и не сообщил в письме о том, не открыл ли Амвросий сношений с греками, во множестве населяющими Триест, всего на шесть часов пути отстоящий от Цилли, сношения с которым были поэтому весьма удобны. Если сам Амвросий, обязанный безвыездно жить в Цилли, не мог посещать Триест, то сын несомненно бывал там и завязав знакомства с греками, которые, и больше, разумеется, духовные лица, в свою очередь начали посещать ссыльного митрополита. Рассказывать об этом своим липованским гостям, Амвросий и Георгий, разумеется, находили неудобным; но это было так.

А из того, о чем сам Амвросий расспрашивал гостей и что рассказывали ему эти последние, Павел сообщал только, что Амвросий вспоминал некоего Афанасия, с которым имел обычай гулять в Белокриницком саду, и что ему сообщено было о последовавшей незадолго перед тем кончине его воспринимателя в древлеправославие – Иеронима, „который не чаял вовсе в таких еще цветущих своих летах окончит течение своей жизни359. Но главным предметом сообщений со стороны Павла служили, конечно, церковно-иерархические дела митрополии и прежде всего совершившееся занятие Кириллом Белокриницкой кафедры с возведением в сан митрополита, о каковых сообщениях и о том, как они приняты Амвросием, Павел в письмах своих и не нашел удобным упомянуть. Нет сомнения, что Павел с свойственным ему искусством изложил Амвросию причины и обстоятельства, побудившие совершить соборное избрание и поставление Кирилла в митрополиты без предварительных с ним сношений, просил в том прощения и умолял – своим согласием и благословением утвердить соборне совершенное дело, обещая от митрополии и на будущее время столь же неукоснительно доставлять, в знак всегдашней к нему благодарности, посильную лепту, как и теперь доставлены только-что полученные им червонцы. Но Амвросий, как истый грек, сообразил, что он может извлечь большая выгоды для себя, если поудержится от признания за Кириллом митрополичьего сана, которое, очевидно, считают в Белой-Кринице нужным, – что этим он будет держать митрополию в зависимости от себя и крепче обезпечити правильное получение и жалованья и других подарков из митрополии. Амвросий отвечал, что, не имея надежды возвратиться в Белую-Криницу, он, конечно, не может быть действительным, управляющим митрополиею митрополитом, и предоставляет эту власть Кириллу, как „восприемнику его престола“, даже будто бы объявил (как сообщал сам Павел), что если бы и мог возвратиться в Белую-Криницу, то не вступил бы уже в управление митрополиею, и в знак того, что предоставляет сию власть своим преемникам, объявили, что всем им, „начиная от господина Кирилла“, пошлет в благословение свою архиерейскую мантию, которую и вручил действительно Павлу и Алимпию для доставления в митрополию; но признать Кирилла в сане митрополита, утвердить своим согласием совершившееся уже возведение его на митрополичий престол, значить, признать законным это дело, на сей раз решительно отказался; он предоставил Кириллу, вероятно, по просьбе же Павла, только титло архиепископа, но не „митрополита всех древлеправославных христиан“, это последнее титло оставил за собой, как ему одному принадлежащее. Что было именно так, это можно видеть уже довольно ясно и из Павлова письма в Белую-Криницу, писанного после двухдневных бесед и переговоров с Амвросием, 16-го августа. Если бы разговор по делу Кирилла увенчался успехом, Павел, разумеется, в восторженных словах описал бы своим „возлюбленным отцам и братиям“, как Амбросий возрадовался, услышав о состоявшемся соборном произведении Кирилла в митрополиты, как охотно дал свое согласие на это богоугодное дело и утвердил его своим благословением; а вместо этого Павел ограничился именно следующим уведомлением: „г-н митрополит Амбросий вручил нам свою архиерейскую мантию в знак его благословения, с тем дабы оную носили восприемники его престола весьма бережно на долгое время, а ему если когда Господь Бог благоволит отселе освободиться и к нам в Бело-Криницу возвратиться, то уже желает быть в покое, утешаясь (!) уже сделанным от него благоустройством (?) во всей иерархий нашей“. Достойно внимания, что и сам Павел, говоря о даре Амвросия, „восприемникам его престола“, не назвал их митрополитами. А прямым, документальным доказательством того, что Амвросий отказался признать Кирилла митрополитом, служит тогда же подписанное им собственное письмо в Белую-Криницу, в котором он называет Кирилла только „восприемником его престола г-м Белокриницким архиепископом“, а не митрополитом360.

Упомянутое сейчас письмо Амвросий написал по убеждению Павла, – собственно говоря, он только подписал письмо, а сочинил его сам Павел. Письму этому Павел придал форму и значение архипастырской благословенной грамоты заточенного митрополита всему старообрядчеству, приемлющему основанную им иерархию, среди которого и предполагалось распространить, сию грамоту. Начиналось оно весьма торжественно:

„Аз, Божиею милостию, смиренный митрополит Амбросий, удаленный ненавистию враждебников наших от вашего сожительства, но духом не разлученный от вас, о Христе чад моих, сим моим писанием посылаю вам мое архипастырское прощение, мир и благословение: во-первых, возлюбленному моему по Духу Святому брату и восприемнику моего престола г-ну Белокриницкому архиепископу Кирилле, и боголюбивому епископу Онуфрию и прочим церковнослужителям: священноиноку Аркадию, священноиереом: Захарию, Тимофею и Сисою, архидиакону Арсению и иеродиаконам Савве и Георгию и всем вкупе монастырского общебратства богоподвижным инокам и бельцам и во обществах сущим всем нашим православным христианам во веки нерушимо. А притом приношу, кому достоит, мое чувствительное благодарение за прибытие семо, ко мне страждущему и утесненному, любезных и приятных для меня посетителей, честных отцов, инока Алимпия и инока Павла361, и за человеколюбное мне утешение“.

Здесь, под этим „человеколюбным утешением“ разумелось и привезенное „любезными и приятными посетителями в полном количестве жалованье, за что и воздавалась благодарность „кому следует“, т. е. тем, кто дал потребную для сего „утешения“ сумму. Это было таким образом своего рода извещение о получении денег, и с этого времени такие прикровенные извещения Амвросий присылал в Белую-Криницу каждый год по получении условленных 500 червонцев.

Далее в письме преподавалось благословение Аркадию Славскому:

„При сем еще прошу донести от меня боголюбивому епископу Аркадию такое же мое архипастырское прощение, мир и благословение со всем его освященным клиром и всему православному нашему христианству, за Дунаем живущему, такожде и в Браилове и Молдине сущим“.

Но засим, казалось бы, должно было следовать преподание такого же благословения другому, как Аркадий, за пределы Австрии поставленному, епископу – Софронию Симбирскому, с его российскою паствою, которая достойна была даже особого внимания; и однако в письме нет ни слова ни о Софронии, ни о находящемся под его паствою „христианстве“. Нельзя допустить, чтобы такое предпочтение Аркадию и невнимание к Софронию сделано было потому, что Аркадий был ставленник Амвросия, а Софроний получил поставление уже по удалении Амвросия из Белой-Криницы и был ему лично не известен, нельзя потому, что в том же письме преподавалось благословение даже попу Сысою и разным иеродиаконам, поставленным уже после Амвросия и конечно ему не известным. Надобно поэтому полагать, что Павел, по каким-либо особым причинам, не нашел удобным сообщить Амвросию даже и о самом поставлении епископа на Россию, – стеснялся, быть может, допущенными и при этом поставлении незаконностями, которые мог бы указать ему Амвросий, или же опасался, что Амвросий увидит здесь начавшиеся особенно тесные связи митрополии с русскими старообрядцами и предъявить притязательность на участие в предполагаемых богатых приношениях из России, какие получила и будет еще получать митрополия. Иначе трудно понять, отчего Павел, написавши от имени Амвросия мир и благословение поименно даже неизвестным ему липованским попам и дьяконам, а потом особо задунайскому епископу с его паствой, не написал такого благословения единственному российском у епископу с его паствою. Ему без сомнения напомнил бы об этом и сам Амвросий, если бы знал, то есть если бы Павел сообщил ему, о существований такого епископа. Ясно, что Павел вообще держал себя очень осторожно и не искренно с своим „страждущим в заточении“ первосвятителем, оберегая материальные интересы митрополии.

Письмо заключено было следующим заветом Амвросия и следующим упоминанием об его даре „восприемникам его престола“:

„Еще заповедаю навсегда едину заповедь: дабы во священных церквах наших, егда будет соборная архиерейская служба, тогда дабы священно-служители в алтаре, при престоле Божием, пели Святый Боже по-гречески, в знак памяти сперва от меня начавшейся у вас литургии архиерейской362. Посылаю при сем мою святительскую мантию, да будет она, якоже и жезл мой, восприемникам престола моего, начиная от господина Кирилла и прочим последующим, в знак чувственного моего благословения и в вечную незабвенно память363.

„В вечную память“ чего, или о чем? – этого Павел не договорил; но, очевидно, мантия Амвросия, как и его жезл, должны служить всегдашним напоминанием, или обличением для старообрядцев, что их священство ведет свое начало не от Апостолов и времен апостольских, а от Амвросия, только со времени его бегства к раскольникам и разрыва с священноначалием православной церкви, в непрерывной преемственности продолжающимся от времен апостольских. Достойно внимания, что в письмо Амвросия Павел не включил того, что будто бы Амвросий говорил ему лично, когда вручал мантию для доставления в Белую-Криницу, – именно того, что сам он во всяком случае, даже если-б и возвратился в митрополию, желает оставаться „в покое“, предоставив свои права „восприемникам его престола“, довольствуясь и будто бы „утешаясь уже сделанным от него благоустройством (липованской) иерархии“. Заявление это представляло великую важность для дальнейшего положения митрополия, и внести его в архипастырское послание Амвросия являлась настоятельная надобность. А так как оно не внесено, то остается предположить одно из двух: или Амвросий не позволил Павлу написать от его имени то, о чем говорил не сериозно, чего в действительности и не думал исполнять, или же, что гораздо вероятнее, и не говорил совсем того, о чем Павел написал в своем собственном письме, назначенном для распространения между старообрядцами, которым полезно было внушить, что Амвросий сам отказался навсегда от участия в делах митрополии, предоставив их в полное ведение своим „восприемникам“. Приведенные Павлом будто бы амвросиевы слова даже имеют весьма приметную связь с тем, что, как мы видели, раньше писал он Аркадию Славскому: „бывший митрополит Амбросий остается в судьбах Божиих образом заштатного. Теперь Амвросий, по письму Павла, как будто сам подтверждает этот белокриницкий о нем приговор, изъявляя желание навсегда остаться „в покое“, „образом заштатного“...

Составленное Павлом послание Амвросий подписал 16 августа, и в тот же день, с своим собственным письмом, Павел отправил его по почте в Белую-Криницу, а сам остался еще на некоторое время в Цилли, „погостить“ у Амвросия. Однако Амвросий, оставшись наедине с сыном, рассудил, что он поступил неосторожно, отправив собственноручно подписанное письмо в Белую-Криницу, так как оно может послужить для него уликой в продолжении строго воспрещенных правительством сношений с липованами и ухудшить его положение в ссылке. Поэтому на другой же день он заставил Павла снова написать в митрополию, чтобы хранили в полном секрете его письмо, что Павел и исполнил немедленно. „Ныне, – писал он, – митрополит Амбросий скоро повелел нарочито написать к вам сие письмо, дабы вы, прочитавши вчерашние посланные к вам письма, елико возможно сохранили их, дабы не открыть внешним и врагам беспоповцам, а наипаче о том, что митрополит Амбросий присылает к вам письма за собственным его подписом; ибо он очень опасается, не пострадать бы горше, как и отец Геронтий, вовсе безвестно“. Однако с своей стороны Павел прибавлял, что от своих „единоверных“ скрывать эти письма не следует, даже „грешно“, напротив „необходимо нужно показывать“ им. В этом втором письме своем364, которое также „необходимо нужно“ было показать „единоверным“, Павел, в назидание им, описал умилительную сцену, бывшую накануне, после отправления писем. Известно, что Амвросий еще в Вене, пред отъездом в ссылку, отверг с негодованием белокриницкое предложение послать с ним в Цилли, для отправления служб по липованскому обряду, священноинока Иеронима с походною церковью, и даже прогнал прибывшего с этою целию Иеронима365. В Белой Кринице были весьма огорчены этим событием и все, особенно Павел, смущались тем, что Амвросий живет, не слушая липованских церковных служб и даже не причащаясь. Своей поездкой к Амвросию Павел желал воспользоваться и для устранения этого недостатка. Имел ли он обычай во время путешествий, на смертный случай, возит с собою запасные дары, или только теперь, ради Амвросия, решился взять их (хотя, не будучи священником, не имел на то права), но оказалось, что во время поездки в Цилль имелся у него „богородичный маленький образ“, с „потаинником“, в который помещен был „запасной агнец“. И вот, когда Амвросий, вспоминая неожиданную смерть Иеронима, начал будто бы, жаловаться на судьбу своего несчастия“, что и сам, или кто-нибудь из его семьи могут умереть без причастия, Павел воспользовался этим, чтобы предложить Амвросию имевшийся у него запас. И вот, что произошло тогда, по описанию Павла:

„Тут мне пришло на память (!), что в потаиннике имеющегося у меня богородичного маленького образа хранится запасный агнец на нужный случай для святого причащения, и говорю ому: владыко святый! вам бы можно иметь у себя в запасе так, как и мы имеем. Он абие с восторгом вопросил: неужели вы имеете? Я сказал: ей! – Так покажи сейчас! Не стал более о прочем продолжать, только требовал скорее. Я сказал, что в потаиннике в иконе с прочими вещами на станции366, где сначала мы остановились. Он борзо, по его обычаю, сказал: гайда, гайда! И я скоро сходил и принес, и лишь только развернул иконочку и открыл потаинник, он с нетерпеливою желанностью ухватил к себе совсем и убрал к своим иконам. Мы просили нам на всякий случай хот две частички; а он повторял: вы ныне богаты, хвалите Бога! а нам здесь взять негде! Однако, наконец, опять взял и, развернув, отделил нам две маленькие частицы367, и паки убрал. И мы его усердию и такой набожности много радуемся“.

Так ли было в действительности, проверить нечем; а то не подлежит сомнению, что Павел подробно описал все это в успокоение и утешение старообрядцам, чтобы и они „порадовались набожности Амвросия“.

Между тем оказалось, что „гостить“ у Амвросия Павлу и Алимпию было не безопасно. Не знаем, продолжал ли Павел, после известного случая в Кутайсе368, совершать свои путешествия в иноческом образе, в кафтыре и манатейке, или скрывал на это время свой иноческий чин; но во всяком случае появление липованских путешественников в маленьком немецком городке, довольно продолжительное здесь пребывание, особенно же постоянные свидания с ссыльным митрополитом, внушили подозрение местному начальству, – Павлу и Алимпию угрожал арест, который мог иметь неприятные последствия и для Амвросия. Проведав об этом, они немедленно уехали из Цилли обратно в Вену, откуда и известили белокриницких отцов о скором возвращении своем в митрополию369. Сюда они возвратились 27 сентября370, пробыв ровно два месяца в отлучке из Белой-Криницы.

Своей поездкой к Амвросию Павел был и доволок и не доволен. Утешало его то, что освободился от тяжкой заботы об уплате Амвросию 600 червонцев и на целый год в этом отношении мог быть спокоен. Доволен был и тем, что своими письмами из Цилли мог внушит старообрядцам доверие к продолжающейся якобы неизменной преданности ссыльного митрополита „древлеправославию“ и „порадовать“ их его набожностию. Но он был очень недоволен тем, что не достиг главного, за чем ездил, – признания за Кириллом митрополичьего сана, и что об этом придется еще хлопотать...

Глава 5
Заботы об устроении церквей, о поставлении попов и возвышении народной нравственности; награда ясскому попу Никифору; окружная грамота и особая белокриницному обществу.

Много всякой лжи, обмана и лукавства употребил инок Павел при учреждении Белокриницкой иерархии и потом для ее поддержания и распространения, кощунственно называя этот обман „устроением Божия промысла“; но нельзя не указать в его деятельности и черту, достойную похвалы, – именно то, что как в самом учреждении иерархии, так и в дальнейших заботах об ней он постоянно имел целию по возможности очистить и возвысить религиозную и нравственную жизнь старообрядчества. К достижению этой цели он стремился постоянно со всей, свойственной ему, ревностью, твердо и настойчиво. С течением времени все яснее и яснее становилось, что эти заботы и старания его совсем напрасны, что цель остается недостижимою. Лучше всех видел и понимал это сам Павел, сокрушаясь и глубоко страдая от того; только, к сожалению, он не видел и не понимал причины такой бесплодности своих забот, – не понимал, что доброй цели хочет достигнуть худыми, неверными средствами, что строит здание на песке, ложь выдает за истину...

В видах именно возвышения религиозной и нравственной жизни старообрядчества, грубые недостатки которой до крайности огорчали Павла, он много заботился о построении церквей среди старообрядческих обществ и о поставлении к ним священников, о внушении и священникам и их пасомым строгого исполнения христианских обязанностей. В самый день возвращения в Белую-Криницу из поездки к Амвросию состоялось, к немалому его утешению, освящение новоустроенной церкви в Климоуцах, где ему особенно желательно было учредить благолепную священническую службу в назидание беспоповцам, ради которых, надобно полагать, и самое освящение совершено было с особою торжественностию, обоими архиереями, и Кириллом и Онуфрием371. Тогда же и в самой митрополии старая монастырская трапеза приспособлялась к устройству при ней церкви, которая и была освящена, с небольшим через месяц, во имя особо чтимого Павлом святителя Николы, но почему-то на „подвижном престоле“372. Что касается попов, которые поставлялись к открываемым церквам и приходам из той же невежественной и грубой раскольнической среды, то Павел, конечно, не мог быть особенно доволен ими; зато тех, которые начитанностью и добрым поведением умели приобрести в своих обществах уважение и влияние, старался поощрять наградами, скуфьями и крестами, следуя в этом случае примеру „великороссийской“ церкви, что некоторые ревнители раскола даже ставили ему в вину. Таков был напр. ясский Никифор Панкратьев, который еще Амвросием поставлен в священники для старинной, в своем роде знаменитой, раскольнической церкви в Яссах: Павел особенно чтил его и посоветовал Кириллу наградить его наперсным сребропозлащенным крестом, с „жалованною грамотою“, на сочинение которой употребил особенную тщательность. Грамота и крест отправлены были в Яссы с нарочитым послом 22 ноября 1849 года. В грамоте были указаны сначала подвиги Никифора, учиненные еще до учреждения иерархии, в звании уставщика ясской церкви, а затем говорилось373:

„Наипаче по принятии тобою благодати священнического сана, от того часа и доныне открыта нам есть твоя всеискреняя к нашей митрополии во всем верность, к духовной власти любовь и смиренная покорность, к порученной тебе словесной пастве смиренномудрая твоя деятельность, так что в самых напастех и смертных бедах, грех ради человеческих от Бога попущенных, каково было в прошлом 1848 году, во время ужасной тлетворной моровой язвы – холеры, оказанные тобою в исправлении христианских потреб мужественные подвиги, и беспримерное твое великодушие и к погибающим сострадание и всевозможное содействие, даже не щадя живота своего, а даже и доднесь, уже при старости лет твоих, производишь службу Божию и все христианские духовные требы со всякою тщательностию, без малейшего опущения; при всем же том, еще ныне святую Божию церковь, иже есть в вашем граде во имя Успения Пресвятые Богородицы, украсил еси, яко невесту, красотою, в особенности же весь иконостас позлатил еси златом собственным своим иждивением. А потому, за толикие твоя неутомимые службы и святые труды и богоугодное тщание, в знак искреннего к тебе нашего благоволения и чувствительной благодарности от всей нашей митрополии, ныне пожалован еси, благоговейный священноиерей Никифор, крестом из чистого серебра под золотом, носить в церкви и народной публике“.

„Итак, благословляя тя, честнейший отец, благословением Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа, и настоящую сию грамоту за собственным нашим подписом и печатью, чрез посланного монастырского депутата и совета нашего члена, тебе вручаем: аксиос, аксиос, аксиос! то-есть: достоин!“.

„Монастырский депутат и член совета“, привезший крест и грамоту в Яссы, был не кто другой, как сам инок Алимпий, имевший от митрополии еще какая-то „особые поручения“ в Молдавию. Он получил наставление от Павла произвести награждение Никифора Панкратьева со всею подобающею торжественностью, – во время литургии, именно по заамвонной молитве прочитать во всеуслышание Кириллову грамоту, и когда произнесены будут ее заключительные слова, „оба лика“ должны пропеть громогласно трижды же „аксиос“, после чего и надлежало „вручить крест удостоенному“374. Все это, надобно полагать, инок Алимпий и исполнил в точности. Хотя вручение, или возложение креста на „удостоенного“ приличнее было бы сделать самому Кириллу, или Онуфрию, вообще священному лицу, а простому иноку совсем уже не подобало; но для Алимпия, как знаменитого деятеля по устроению иерархии, допущено было „пременение закона“.

Продолжая свое благоволение к ясскому, уважаемому у местных старообрядцев, духовному пастырю, Кирилл, руководимый Павлом, менее нежели чрез год возвел его в сан протоиерея375. Но Никифор Панкратьев, если только справедливо описаны в грамоте его труды и подвиги, был счастливым исключением среди современных ему новых раскольнических попов. Что касается этих последних, то Павел с сокрушением видел, что они мало заботятся об исполнении своих обязанностей и что народ, не наставляемый ими, по-прежнему коснеет в невежестве и пороках. Это побудило его, в феврале 1850 г., пред наступлением великого поста, составить и разослать во все липованские приходы от имени Кирилла „окружную грамоту, как к парахиальным священникам, равно и ко всем православным христианам, с наставлением и наказанием, к исправлению истинного христианского жительства376. В грамоте этой изложены семь пунктов, или „заповедей“, которые предписывались к тщательному исполнению. В них Павел достаточно показал, какими мерами думал поднять нравственность липован и их духовенства, а также и то, на какой низкой степени стояла нравственность тех и другого.

В первой заповеди „о каждогодном исполнении непременного христианского долга“, после краткого объяснения важности и необходимости для каждого христианина хотя единожды в год приступать к исповеди и причастию, Павел писал:

„Поставляем каждому парахиальному иерею в непременную обязанность, дабы при истечении, или по истечении святого великого поста, усматривал лишенных, своих токмо единоверных, и лично испытывал, кто по какой именно вине лишился такового великого дара, сиречь св. тайн Христовых, или почто не исполнил по крайней мере необходимого христианского долга в исповедании грехов. Аще ли кто объяснит, что по совести он был у другого иного некоего духовника на исповеди, то не препятствовать; обаче он должен о действительности представить своему парахиальному священнику от того духовника своеручную записку. Если же кому какие благословные обстоятельства воспрепятствуют таковой христианский долг исполнить великим постом, то наставить его, да не упустить исполнить оное в другом коем либо посте, рождественском, или успенском. Буде же троекратным от своего парахиального священника наставлением не исправится, то с прописанием сделанного ему исправления и о его причине отчуждения по духовности донести своему архиерею для принятия других мер.

„А притом и сам парахиальный священник непременно должен в удобное по его усмотрению время сей необходимый долг христианства каждогодно исполнять, а также и настоящих причетников его церкви и ближайших родных домовников своих, которые за совесть не могут вступить к нему на исповедь, непременно должен побуждать, да исполнить святой долг сей у другого священника соседственной парахии, или где изволит; только воспретить, дабы отнюдь не ходили к простым инокам на дух, а наипаче к бельцам. Что бо оные могут, не приемше власти от Духа Святого вязати и решити? Постыднее же, аще прислуживающие церкви и священнику, или домовники священнические пойдут к неосвященному мужу на дух! Хотя и были, неизъяснимые ради нужды таковые случаи и за случай в Номоканоне допущенные; но, по писанному, яко „еже чрез правил не приносится во указ, или в причту, и несть закон церкви скудное“; тем убо преступающие закон не оправдятся. Понеже ныне благодатию Христовою имеется законное священство не только в разных местах в возможной доступности, но и в самой ближайшей соседственности“.

Любопытно, что и Павел, ссылаясь на известное изречение Номоканона о старчей исповеди, считал дозволительным, ради нужды, даже простолюдину совершать таинство исповеди и только теперь уже, когда он дал старообрядцам якобы „законное священство“, находил это недозволительным и решительно воспрещал. Так заражены были беспоповщинскими понятиями даже лучшие представители поповщинского раскола!

Второю заповедью „о почитании воскресных дней и праздников“ Павел предписывал „всем непременно“ в эти дни „приходить во святую церковь на соборное богослужение“, как требует 159 правило Номоканона и 61 карфагенского собора. На священника он возлагал обязанность тщательно наблюдать „при крестном ограждении“, кого из прихожан нет в церкви, и чрез знакомых отсутствующего сделать ему замечание. Так предписывалось делать до трех раз, – „по третием же неприбытии должен священник сам дойти в дом его и лично вопросить причины неприсутствия в церкви и сотворить ему исправление духом кротости. Аще ли же тем не уцеломудрится, но пребудет и далее в том же самовольном лишении кроме всякой благословной вины, тогда немедленно донести своему архиерею“.

В третьей заповеди „о субботней литургии“ предписывалось, чтобы во все субботние дни, кроме праздников, из каждого семейства „определяли по крайней мере одного человека, хотя старого, или молодого, мужеска, или женска пола, который бы только с разумом мог входить в церковь, принося свой синодик и кутию, или мало грецарей в проскомидию на поминовение за упокой прежде усопших душ рода своего и всех отец и братий в вере почивших... Аще же и того у кого-либо не случилось бы иметь, но убо на богослужение субботней литургии от каждого семейства человек приити должен, кроме разве какой благословной вины в невозможности“.

Особенно достойна внимания четвертая заповедь „о церковном благочинии“. Мы приведем ее вполне.

„Поставляем непременным долгом следующее: а) самому священнику, сверх данной ему ставленой грамоты, еще ныне подтверждается, да наблюдает во всей исполнительности все предписанное ему в оной, а наипаче о св. олтаре; б) уставщик же церковный наблюдает чин и порядок за крылошанами; в) а далее за всеми предстоящими, от мала до велика, для мужеска пола и женска, избрать и поставить особого степенного и строгого мужа надзирателем. Сему надзирателю поручить иметь строгий надзор, дабы за всякою службою Божиею приходящие стояли каждый на своем месте скромно, в молчании, со вниманием, безвременно же и без крайней нужды не выходили из церкви. Аще ли кто сие нарушит, сиречь в церкви празднословие, или смех обнаружить, или изшед из церкви в ночное время и замедлит в суетном забавлении с подобными ему, а наипаче кто замечен будет в каком-нибудь бесчинии, в тот час взять таковых и объявить священнику, да с повеления его поставятся среди церкви на поклоны, на много, или мало, смотря по степени вреда. Буде же кто надзирателя не послушает и вопреки станет, тогда немедленно священник должен вступиться (и наказать отлучением от церкви в той день). Аще ли таковые противники не уцеломудрятся, то по первом и втором наказании донести своему архиерею для принятия других мер. Ибо таковых непокорных преслушников и бесчинников, по указу государеву и по силе соборной грамоты патриарха московского Иосифа, узаконено посылать на смирение в монастырь под крепкий начал, в работу. В женском же пределе, так как надзиратель не может в случае молвы и бесчиния усмотреть виновных, для того подобает избрать благоговейную из жен надзирательницу, которая бы не входила ни в какое распоряжение, или словесное поучение (понеже запрещено 11 правилом Лаодикийского собора), но одно только имела бы надзирание, и в случае какого бы между жен бесчиния, молвы, иди шептания, словом донесла надзирателю и показала бы виновных; а надзиратель, по вышереченному примеру мужчин, поставлял бы и женщин виновных на поклоны среди женского отделения, с ведома священника. По избрании же надзирателя, дать ему в руководство с сей 4-й заповеди точный список, за подписом священника и прочих почетных людей; а кто именно избран будет, немедленно своему архиерею донести. Буде же сам священник вознерадит о сем деле, а помимо священника дойдет сведение до своего архиерея, тогда и священник за свое нерадение понесет достойную кару“.

Итак обычные беспорядки, происходившие (и происходящие) во время длинных раскольнических служб, особенно же во время дополнительных к службам продолжительных чтений, когда раскольники выходили (и выходят) из моленных для разных бесчиний и безобразий, Павел хотел прекратить чисто полицейскими мерами и разного рода наказаниями, начиная с поклонов, на которые предписывал ставить публично, в церкви, не только мужчин, но и женщин, и кончая „монастырским смирением, под крепким началом и в работах“, по силе указов царя Алексея Михайловича и патриарха Иосифа, должно быть с употреблением и цепей, составлявших принадлежность таких монастырских смирений! Подчинялись ли жившие под скипетром императора Иосифа, недавно награжденные конституционными правами, буковинские липованы и старообрядцы других стран этому закону о наказаниях, изданному от имени липованского митрополита, и способствовал ли он прекращению беспорядков и безобразий за раскольническими службами, хотя бы в первое время по издании, в точности не знаем; а что инок Павел издал такой закон, это несомненно.

Остальные три закона, или заповеди, касались общественной и семейной жизни старообрядцев, принявших австрийское священство.

Пятою заповедью воспрещалось общение с иноверными в ястии и питии: „аще же кто, по потребе нужней, таковое сотворит“, тому вменялось в обязанность являться к священнику и испросить у него „прощение“. Правило– имеющее более беспоповщинский характеру, а у поповцев мало соблюдаемое. Главным же образом пятая заповедь направлена против пьянства по корчмам, – порока, особенно распространенного среди липован. Заметив, что, входящие в корчму, или в шинок, кроме всякой нужды, только для пиянства и излишнего истощания“, а особенно те, которые и ночи там проводят в ближайшем от дому своего расстоянии“, что они не могут быть, уцеломудрены“ духовными мерами, что и самое отлучение таковых не будет пользовать“, Павел находил нужным принять против них „другие меры нижеследующим образом“:

„По объявлении сей грамоты аще кто столь безстуден окажется, яко и при доме его сущу отходит в приместную корчму, или шинок, пиянствовать, в сем случае именем Господним возлагается обязанность на общественного начальника (значит, где дворник, или староста), дабы он непосредственно сам ходил в корчмы, или по крайней мере посылал десятника, узнать, не находится ли из числа наших христиан кто занимающийся пиянством, и праздношатающийся: такового тотчас взять и, если не восхощет начальник собирать общество и наказывать, то непременно присылать в монастырь в работу на некое время. Аще даже за недосмотром или за потворством общественного начальника будут таковые пияницы не емлемы, то священник непременно обязан донести на общественного начальника своему архиерею“.

Шестая заповедь направлена против безнравственных забав, которые были в обычае у липован, – против вечерниц и катаний

„Аще который хозяин дому, или какая вдова дерзнет (после объявленного запрещения) принимать в дом свой сборище младых девиц в нотное время, таковых священник непременно должен к себе потребовать и сам лично им возбранить. Аще ли же кто священника не послушает, тогда скоро, с прописанием делаемого исправления, донести своему архиерею для принятия других мер. А притом именем Господним возлагается непременная обязанность на общественного начальника, дабы возбранял, – в воскресные дни и в праздничные и во время свадебное, – безобразно тройками и более по улицам ездить на конях и играть бесовские песни“.

Наконец в последней седьмой заповеди „о благочестивом воспитания детей и законном бракосочетании“ пространно, с выписками из церковных правил и отеческих творений, излагалось наставление родителям заботиться о сочетании браком детей, по достижения ими законных лет, а священникам предписывалось „в точности исполнять изложенные в 51 гл. Кормчей книги правила относительно совершения браков.

„Окружная грамота“ с этими семью „заповедями“ разослана была во все приходы, подведомые митрополии, с предписанием священникам, чтобы „вычитали ее в церкви всем православным христианам в воскресные или праздничные дни по отпусте божественной литургии, со всяким вниманием; да и на будущее время повторяли бы приличествующие по времени статьи, то-есть пред наступлением поста прочитывали заповедь о непременном христианском долге касательно исповеди и причастия св. таин, при наступлении же мясоястия заповедь о благочестивом воспитании детей и о бракосочетании их, а в зимнее время о воспрещении вечеринок, или посиделок, также и прочие заповеди прочитывали бы по своему усмотрению377.

Как бы мы ни судили о всех этих мероприятиях к возвышению нравственности липован и прочих, подчиненных Белокриницкой митрополии, старообрядцев, особенно о карательных мерах против нарушителей религиозных и нравственных обязанностей, при чем белокриницкому митрополиту предоставлялось никем недозволенное право подвергать мирян монастырскому смирению и монастырским работам, но нельзя не согласиться, что самые заботы Павла об искоренении господствующих в расколе религиозных и нравственных безобразий, достойны уважения. Надобно заметить впрочем, что к изданию „окружной грамоты“ с ее семью заповедями побуждали Павла и некоторые ревнители из самих белокриницких липован, – они указывали ему и просили обличить именно те раскольнические бесчиния, о которых сказано в „окружной грамоте“378. Но было одно крайне безобразное бесчиние, указанное этими ревнителями, как существующее собственно у белокриницких липован, о котором, поэтому, Павел не нашел удобным говорит в „окружной грамоте“, а признал необходимым по сему поводу тогда же издать от имени Кирилла, особое послание Белокриницкому обществу“. Приводим его вполне, чтобы дать понятие о липованским нравах379:

„Дошло до сведения нашего, что внутрь общества Белокриницкого открываются такие безстуднии человецы, даже ни Бога не боящиися, ни людей стыдящиеся, яко в самую глубину зол беззаконных блудных деяний погрязнули и паче бесчувственных скотов обезсрамились, ибо до такой дерзости простерлись, что, будучи приглашаемы в домы единоверных на некоторые празднования и пирования, среди круга на трапезе сидящих и в лице предстоящего дому владыки, сиречь хозяина, торжественно друг пред другом похваляются о своих содеянных беззакониях и скверных блудных делах. Это кому уподобляются? Воистину, даже превосходят самих древним содомлян и гоморян! Сие богопротивное, студное и нестерпимое зло удивляет наше слышание. На таковый конец объявить на церковном собрании и впредь строжайше предписываем всем, кого касаться может, если еще таковые слухи до нас дойдут, абие все усилия употреблены будут возвести на такового безстудника все наижесточайшая духовные казни и поносные кары, дабы столь бессрамные глаза его и безстудную совесть поне мало пробудить в познание себя и дать почувствовать ему, что есть вера и что христианство“.

Затем предписывалось белокриницкому попу Тимофею строго следить, не окажется ли где „такового злохульного безстудия“ и немедленно доносить в митрополию о виноватых в нем, а за умолчание грозилось попу запрещением.