Гротвинский эксперимент. Глава 24

ГЛАВА 24
Татьяна встала рано, когда за окном серел рассвет, выцветший, будто выстиранный утренней росой. В воздухе витал уже знакомый запах общежития, но Татьяну это не угнетало. Напротив, в этой будничной прозе она находила опору: стук открываемых дверей, приглушённые шаги и голоса в коридоре — всё это означало, что жизнь идёт своим чередом, и в ней можно отыскать порядок.
Она сразу принялась за генеральную уборку в своей «гостинке», которая досталась ей, казалось, не иначе как благодаря вмешательству сверхъестественных сил. Надо сказать, жильё понравилось ей необычайно: полноценная студия с прекрасным санузлом, где стояла даже новая ванна — белая, эмалированная, с аккуратными хромированными кранами. Соколовская отмыла её, как и всю остальную квартиру, до блеска, орудуя тряпкой и щёткой со свойственной ей тщательностью. Простая хозяйственная работа действовала успокаивающе: она собирала нервы, расшатанные последними неделями, и настраивала на рабочий лад. В каждом движении была своя логика: протереть, отмыть, убрать лишнее — и вот уже комната выглядит не как временное пристанище, а как начало настоящей, полноценной жизни.
Татьяна собрала весь мусор в мешки, выставила их в коридор, чтобы позже отнести в мусорные баки, и зашла к Уголькову. Замок на двери отсутствовал — даром только у вахтёрши ключи выпрашивали, — поэтому вход был свободным. Угольков спал в верхней одежде на раскладушке, оставшейся здесь после кого-то из прежних жильцов, положив под голову свёрнутую куртку. На полу рядом валялся блокнот с исписанными страницами: даже во сне он продолжал решать задачу, о которой вчера говорили Воронин и Синеоков.
Прежде чем будить Александра, Татьяна осмотрелась. Его «гостинка» была меньше, чем её. В санузле имелся только душ, места для ванны не было. Кроме того, из-за углового расположения жилплощади обои на одной из стен почернели и требовали замены. Впрочем, все эти недостатки компенсировал закрытый балкон — из-за особенностей архитектуры дома он был возможен только с угла здания. Так что уверенно сказать, какая из двух «гостинок» лучше, Соколовская затруднялась. Одно виделось точно: комната в заплесневевшей от времени избе, где они оба провели весь последний год, не шла ни в какое сравнение с этими, поистине «царскими» хоромами для каждого из них.
Когда они уезжали из Старосибирска, Татьяна рассчитывала разместиться в Гротвино пусть даже с соседками, в комнате без всяких удобств. А тут… Она провела тряпкой по подоконнику, стёрла залежалую пыль и улыбнулась самой себе — тихо, радостно, просто от того, что можно наконец чувствовать себя хоть как-то устроенной.
Омрачала ситуацию лишь очевидная временность их проживания: по документам они проходили как «командированные». Воронин говорил, что на практике в городке (по крайней мере, в предыдущие годы) физикам давали ордер на «свою» жилплощадь уже через полгода работы в ИФМЭ. Не так уж и долго, если честно. Вся страна летела в «тартарары», а им, похоже, выпал шанс использовать последний отголосок исчезающего эгалитаризма. Нужно было просто продержаться в Гротвино эти шесть месяцев и снискать расположение начальства. Не такая уж непосильная задача для женщины, уверенной в своих силах.
Мысль о дочери отозвалась в сердце привычной болью — острой, как старый шрам. Дочь видела в ней только взбалмошную старшую сестру: резкую, вечно занятую, чуждую всему, что было важно для девочки. Татьяна лелеяла надежду, что собственная квартира позволит ей хотя бы изредка привозить дочь к себе, а со временем — открыться ей в качестве матери. Объяснить, что за её внешней суровостью прячется не равнодушие, а отчаянное желание быть рядом в этом жестоком мире.
Соколовская со вздохом посмотрела на Уголькова. Во сне он казался даже моложе, чем в часы бодрствования, — словно подросток лет четырнадцати, не больше. Ресницы дрожали: ему снилось что-то тревожное, и лицо выглядело беззащитным.
Зачем она «привязала» его к себе, вытащила из привычной среды? Возможно, потому, что только он знал её тайну: кто-то должен был следить, чтобы она не забывала принимать таблетки лития. Но не было ли в этом эгоизма?
«Наверное, нет!» — подумала Татьяна, отгоняя сомнения, как назойливых мух. Для Уголькова физика была основой мировоззрения, его единственной мечтой. В Старосибирске, без её напора и энергии, у Александра просто не было шансов. Для самой же Татьяны наука была не только целью, но и способом сделать приличную карьеру.
«У нас прекрасный тандем, — мысленно продолжила она, — но моя ноша всё-таки больше. Саша отвечает за то, чтобы я не „сорвалась“. А я — за нашу выживаемость в этом мире. И за то, чтобы этот молодой гений всё-таки стал учёным».
В этом расчёте, сухом и безжалостном, была своя честность: она не пыталась приукрасить мотивы, не пряталась за красивыми словами. Она брала на себя тяжесть, потому что умела её нести.
Татьяна протянула руку и стала трясти Уголькова за плечо.
— Вставай, Саша! — сказала она. — Попьём чаю, а потом опять пойдём в отдел кадров, дальше оформляться. Нам ещё секретные допуски должны сделать, а это та ещё морока!
Угольков поморщился, приоткрыл глаза, медленно выбираясь из глубокого сна, и тяжело вздохнул.
— Опять в кадры… — пробормотал он, садясь и потирая лицо ладонью. — А нельзя ли сначала просто чаю? Настоящего, с бутербродом, а?
Татьяна улыбнулась — на этот раз не про себя, а ему, стараясь передать Александру заряд бодрости и хорошего настроения.
— Можно, Саша, — сказала она мягче, чем обычно. — Сначала чаю. А потом — всё остальное. Мы справимся. Обязательно справимся.