Доцент Вольдемар. Три переобувания и. о. завкаф

(из цикла «такое и не придумаешь»)

Глава 1
Операция началась в двадцать три сорок.
Опухоль сидела там, где сидеть не полагалось никакой опухоли: в трёх миллиметрах от зоны, отвечающей за речь. Не абстрактной «речевой зоне из учебника», а конкретной, персональной, единственной у этого конкретного человека – сорокадвухлетнего инженера, который час назад ещё разговаривал с женой по телефону и шутил, что операция пройдёт быстрее, чем совещание по пятницам.
Вольдемар стоял над столом и смотрел в микроскоп так, как смотрят в горную стену перед началом маршрута: без эмоций, но с полным пониманием того, что любая эмоция здесь будет стоить кому-то жизни, а не просто испорченным настроением.
– Стимуляция, – сказал он.
Анестезиолог кивнул. Пациент, разбуженный ровно настолько, насколько это было нужно, послушно называл предметы на карточках, которые ему показывала логопед. Яблоко. Часы. Дерево. Голос был живой, чуть сонный, настоящий – не тот голос, который потом появляется в выписном эпикризе в виде сухой строчки «когнитивных нарушений не выявлено», а тот, что через месяц будет звонить внуку и рассказывать, какая была погода.
Миллиметр решал, останется этот голос или нет.
Не угол наклона указки на утренней методической планёрке. Не цвет маркера, которым помечают этапы урока в чьей-то презентации. Миллиметр серого вещества и тонкая, почти неощутимая грань между «ещё немного» и «хватит».
Вольдемар остановился на этой грани раньше, чем того требовала статистика радикальности удаления, и позже, чем того требовал бы осторожный человек, боящийся ответственности. Он не был ни тем, ни другим. Он был человеком, который двадцать лет назад решил для себя один простой вопрос и с тех пор к нему не возвращался: что важнее – процент удаления по протоколу или голос, которым пациент вечером скажет жене «уже всё».
Через сорок минут опухоль лежала в лотке, пациент называл кошку кошкой, а зашивание кожи уже казалось Вольдемару чем-то вроде спуска после восхождения: технически ещё не конец, но самое опасное уже позади, и тело начинает потихоньку вспоминать, что оно устало.
Много лет назад, ещё интерном, Вольдемар услышал от своего учителя фразу, которую не записал ни в один конспект, но запомнил лучше любого протокола: «Хирург отвечает не за то, что написано в истории болезни. Хирург отвечает за то, что пациент скажет вечером своим близким». С тех пор он проверял этой фразой любое решение – от объёма резекции до необходимости подписывать очередную бумагу. Проверка почти никогда не подводила. Бумаги эту проверку почти никогда не проходили.
Инженер, ещё не до конца отошедший от наркоза, успел спросить сонным голосом, не задел ли Вольдемар «вон ту штуку у виска» – имея в виду, судя по всему, какой-то воображаемый ориентир, придуманный им самим по дороге в операционную. Вольдемар ответил, что не задел, потому что штуки у виска не существовало, но обещал внести пункт «штука у виска – отсутствует» в выписку, если это его успокоит. Инженер засмеялся, насколько позволяла свежая операционная рана, и уснул уже спокойно.
Он вышел из операционной в начале второго ночи. В ординаторской горел свет. Зульфиочка сидела над историями болезни с тем выражением лица, которое появляется у человека после тридцати лет работы в нейрохирургии и окончательного разочарования в способности человечества укладываться в отведённое время.
– Как он? – спросила она, не поднимая головы.
– Говорит.
– Хорошо.
– Хорошо, – согласился Вольдемар и сел рядом, чувствуя, как спина медленно вспоминает, что ей вообще-то полагается болеть.
– Завтра у вас в девять комиссия, – сказала Зульфиочка тем же тоном, каким за минуту до этого констатировала состояние пациента. – По качеству образовательного процесса.
– Комиссия видела процесс?
– Комиссия видела расписание процесса. Это, по их словам, почти то же самое.
– А ещё, – добавила Зульфиочка, листая ежедневник, – завтра запускают новую систему. СМОС.
– Что это?
– Система мониторинга образовательной среды. Теперь каждый преподаватель должен ежедневно вносить отчёт о проведённых занятиях в отдельном личном кабинете. Отдельно от истории болезни. Отдельно от расписания. Отдельно от всего, что уже существует.
– А зачем?
– Чтобы было видно, что образовательная среда мониторится.
Вольдемар помолчал.
– Она и так мониторится. Резиденты либо умеют оперировать, либо нет.
– Это, доктор, – сказала Зульфиочка, не отрываясь от ежедневника, – слишком простой критерий для системы, которая называется СМОС.
Вольдемар проспал четыре часа. Этого было мало. Этого было ровно столько, сколько нужно, чтобы утром снова стать человеком, способным читать документы, не отправляя их сразу в мусорную корзину – хотя утро, как выяснилось довольно быстро, собиралось проверить эту способность на прочность сразу с двух сторон: со стороны заявления и со стороны системы, которая мониторила образовательную среду.

Глава 2
Доцент Вольдемар сидел в ординаторской и просматривал истории болезни. Зульфиочка раскладывала документы по папкам с той степенью аккуратности, которая появляется у человека, окончательно смирившегося с тем, что бумаги никогда сами себя не разложат.
В коридоре появились резиденты.
– Началось, – сказала Зульфиочка.
– Что?
– Пока не знаю. Но когда три резидента идут вместе и один держит заявление, ничего хорошего из этого ещё не выходило.
Через десять минут выяснилось: один из резидентов хотел временно перейти из предусмотренного расписанием подразделения в другое. Причина была вполне живая – хотел успеть поработать с конкретным случаем, редким, интересным, тем самым, ради которого вообще идут в нейрохирургию, а не в более спокойные специальности, где расписание уважают больше, чем пациентов.
В отделении, куда он рвался, готовили к операции пациента с редкой сосудистой мальформацией – тип случаев, которые встречаются раз в несколько лет и о которых потом пишут в учебниках. Резидент читал про такие мальформации по ночам, распечатывал статьи, разговаривал о них так, как другие в его возрасте разговаривают о футболе. Формально его интерес не имел никакого значения для расписания. Содержательно он значил ровно всё – потому что именно из таких интересов и вырастают хирурги, которые потом сами становятся теми, к кому приходят учиться.
Вопрос дошёл до и. о. завкаф.
Тот прочитал заявление, нахмурился и вынес решение быстро:
– Нет. Отказать.
Аргументация выглядела безупречно. Есть утверждённое расписание. Есть индивидуальный план резидента. Теория и практика должны соответствовать друг другу – иначе, как выразился и. о. завкаф, «нарушается целостность образовательной траектории».
– Правильно, – сказал Вольдемар, когда ему рассказали.
Зульфиочка посмотрела на часы.
Было 9:17.
– Запомню время, – сказала она.
– Зачем?
– Интуиция.
Вольдемар вернулся к историям болезни. Интуиция Зульфиочки за долгие годы совместной работы подводила её реже, чем администрация – собственные приказы.
В девять тридцать, как и было объявлено накануне, в ординаторскую заглянула комиссия по качеству образовательного процесса – в лице одного человека, координатора, с папкой, ноутбуком и выражением лица человека, искренне убеждённого в важности своей миссии.
– Доцент, у меня к вам чек-лист, – сказал он, раскрывая папку. – Двенадцать пунктов. Оценка визуальной организации учебного пространства, темп изложения материала, наличие обратной связи со слушателем.
– У меня операция через сорок минут.
– Это учитывается отдельным приложением к чек-листу. Приложение три.
– А СМОС? – спросила Зульфиочка невинным голосом, не поднимая головы от папок.
Координатор оживился, как человек, услышавший родное имя.
– СМОС – это отдельный контур. Чек-лист фиксирует единичное наблюдение, а СМОС – систематический мониторинг за период. Они не дублируют друг друга, они, если можно так выразиться, дополняют друг друга по вертикали.
– По вертикали, – повторил Вольдемар.
– Именно. У вас уже создан личный кабинет. Пароль выслан на почту, которая, к сожалению, у вас в системе указана неверно, поэтому пароль пока не дошёл. Но мы уже работаем над этим.
Вольдемар посмотрел на Зульфиочку. Зульфиочка посмотрела на часы.

Глава 3
Чек-лист, как позже выяснила Зульфиочка, случайно увидев документ на столе, включал пункты вроде «использование визуальных средств обучения» (Вольдемар использовал модель черепа, купленную им лично десять лет назад на свои деньги), «поддержание зрительного контакта с аудиторией» (аудитория в этот момент внимательно смотрела на борозду, а не на Вольдемара, что, видимо, снижало балл) и «темп изложения, соответствующий восприятию слушателей» – пункт, по которому у координатора вопросов не возникло, поскольку резиденты, судя по их лицам, воспринимали материал вполне уверенно.
Координатор добросовестно заполнил чек-лист, наблюдая, как Вольдемар в течение семи минут объясняет двум резидентам топографию сильвиевой борозды на модели черепа, после чего удалился с видом человека, выполнившего важную миссию, и унёс с собой ощущение, что образовательный процесс на сегодня оценён и признан удовлетворительным по одиннадцати пунктам из двенадцати – пункт «эмоциональная включённость преподавателя» получил формулировку «требует дальнейшего наблюдения».
Около одиннадцати позвонили из организационно-методического отдела – уже по другому вопросу, по тому самому заявлению.
Разговор продолжался минут семь. И. о. завкаф сначала говорил уверенно, потом преимущественно слушал, затем несколько раз произнёс «понимаю» и закончил разговор задумчивым:
– Ну, в принципе...
Через пять минут по кафедре распространилась новая информация: перевод возможен.
Зульфиочка снова посмотрела на часы.
– Один.
– Что один? – спросил Вольдемар.
– Ничего, доктор. Считаю.
Вольдемар попытался понять логику произошедшего – не потому что был зол, а потому что абсурд, как и любая клиническая картина, поддаётся анализу, если подойти к нему методично.
Утром: утверждённое расписание, индивидуальный план, целостность образовательной траектории, невозможность нарушить порядок.
Через два часа: тот же резидент, то же заявление, тот же порядок – и вдруг «в принципе».
Что изменилось за два часа? Не расписание. Не резидент. Изменился, судя по всему, тон разговора на другом конце провода – а вместе с ним и вся система аргументации, которая полчаса назад выглядела незыблемой, как скальная порода, а теперь вела себя как свежий снег после полудня.
Это была интересная закономерность. Вольдемар даже почувствовал нечто похожее на профессиональный интерес – как если бы перед ним лежала не бюрократическая переписка, а томограмма с необычной картиной: снаружи всё выглядит логично, но стоит присмотреться, и логика оказывается устроена не так, как её описывают в сопроводительном письме.
Документ принесли Вольдемару на подпись.
Он прочитал заявление.
– На каком основании?
Сотрудница оргметодотдела начала объяснять:
– Здесь просьба резидента...
– Вижу.
– Мы считаем возможным индивидуально подойти...
– Тоже слышу. Нормативное основание где?
Сотрудница замолчала.
– Может быть, вы просто подпишете, а мы потом...
Вольдемар положил ручку.
– Нет.

Глава 4
Документ вернулся к и. о. завкаф.
Тот узнал, что Вольдемар не подписывает.
– Если нет законного основания, тогда, конечно, нельзя, – сказал он. – Мы не можем нарушать утверждённый порядок.
Зульфиочка подняла второй палец.
– Два.
– Вы сегодня какая-то загадочная, – заметил Вольдемар.
– Я наблюдательная.
К обеду оргметодотдел превратился в небольшой оперативный штаб. Звонили на кафедру. С кафедры звонили обратно. Обсуждались заявления, расписания, индивидуальные планы и некий предыдущий случай, который пытались представить прецедентом, хотя, по всем признакам, прецедент этот существовал исключительно в устной традиции отдела и передавался из уст в уста, как городская легенда.
К этому моменту к делу успела подключиться и методичка – некий документ 2019 года, на который сначала сослался и. о. завкаф, потом отдел кадров нашёл более свежую версию методички, противоречащую первой, а потом выяснилось, что действующей считается третья, промежуточная, о существовании которой знала только одна сотрудница, находившаяся в тот день в отпуске.
Параллельно с этим по кафедре начали звонить уже из технического отдела, обслуживающего СМОС: у половины преподавателей личные кабинеты не открывались, у другой половины открывались, но требовали подтверждения через код, присланный на почту с неверно указанным адресом.
– Доцент, – позвонил лично координатор, – убедительная просьба до восемнадцати ноль-ноль внести отчёт за вчерашний день. Иначе система зафиксирует занятие как непроведённое.
– Занятие проведено. Пациент прооперирован.
– Это должно быть отражено в личном кабинете, иначе для СМОС события не существует.
– Для пациента событие существует.
– Мы понимаем важность клинической составляющей, но система работает по своим критериям.
Вольдемар положил трубку и посмотрел на Зульфиочку с выражением человека, у которого только что на глазах два параллельных абсурда синхронизировались и решили действовать сообща.
Резиденты тем временем уже перестали понимать, разрешён перевод или запрещён.
– Так нас переводят? – спросил один другого.
– В 9:17 не переводили.
– А сейчас?
– Сейчас 13:40. Не знаю. Была ещё какая-то методичка.
– Какая методичка?
– Та, которую знает только человек в отпуске.
– А в СМОС это как-то отражается?
– В СМОС отражается только то, что личный кабинет не открылся.
Вольдемар слушал этот диалог краем уха и думал, что резиденты, сами того не замечая, формулируют лучшее описание системы, какое только можно дать: время и наличие нужного человека на рабочем месте как единственные переменные, от которых зависит истина.
После обеда и. о. завкаф снова пригласили к телефону.
На этот раз разговор продолжался дольше.
Он слушал.
Кивал.
Вставлял осторожное «да».
Потом ещё более осторожное «возможно».
Наконец положил трубку и сообщил:
– Думаю, всё-таки можно решить вопрос положительно. Нужно проявлять определённую гибкость.
Вольдемар поднял глаза от истории болезни.
– Основание появилось?
– Вольдемар, нельзя же всё сводить к формальностям.
– Я ничего никуда не свожу. Мне документ подписывать.
– Нужно учитывать интересы обучающегося.
– Учитывайте. Основание для моей подписи покажите.
Тишина.
Зульфиочка медленно подняла третий палец.
– Три.
И. о. завкаф посмотрел на неё:
– Что три?
– Чая три чашки сегодня выпила. Возраст, наверное.
Вольдемар кашлянул и отвернулся к окну.

Глава 5
В оргметодотделе тем временем нашли новое решение: резиденту предложили написать заявление ещё раз, с обновлённой формулировкой, «более соответствующей духу методички номер три».
Новое заявление торжественно доставили на кафедру – в сопровождении координатора, который счёл нужным лично проконтролировать процесс, поскольку, по его словам, «вопрос вышел на уровень координации между структурными подразделениями».
Вольдемар прочитал.
Потом положил рядом со старым.
– Чем отличается?
– Это повторное заявление, – сказал координатор. – С учётом замечаний.
– Я вижу, что повторное. Основание появилось?
– Формально – нет. Но есть положительная динамика согласования на уровне отдела.
– Динамика согласования – это не основание. Это протокол совещаний, на которых меня не было.
Координатор задумался, явно взвешивая, какой термин применить следующим. В его лице читалась работа человека, который искренне верит, что где-то в этой системе терминов найдётся тот единственный, что развернёт ситуацию.
– Может быть, стоит рассмотреть вопрос в контексте гибкости индивидуальной образовательной траектории?
– Контекст я вижу. Основание – нет.
– В методичке номер три, в разделе «Особые случаи», написано, что руководитель структурного подразделения вправе принимать решение с учётом текущей клинической загруженности.
– Покажите раздел.
Координатор полистал документ и умолк. Раздел «Особые случаи» в методичке номер три состоял из одного предложения без каких-либо критериев того, что именно считать особым случаем, – предложения настолько общего, что под него можно было при желании подвести и перевод резидента, и капитальный ремонт кафедры.
– Технически, – признал он, – формулировка носит рамочный характер.
– Рамочный характер – это не основание. Это рамка без картины.
Сотрудница оргметодотдела, до этого молчавшая, оживилась:
– То есть подпишете?
– Нет. Повторно не подпишу.
Зульфиочка отвернулась к шкафу и неожиданно заинтересовалась упаковкой стерильных перчаток – верный признак того, что ей требовалось время, чтобы не рассмеяться вслух при исполняющем обязанности заведующего и представителе комиссии по качеству одновременно.
Резидент, автор злополучного заявления, топтался в коридоре весь день, наблюдая, как его судьба трижды меняла направление без его участия, а вместе с ней меняли направление и методичка, и позиция комиссии, и уверенность и. о. завкаф. К вечеру он уже смотрел на происходящее с философским спокойствием человека, который понял: от него в этой истории почти ничего не зависит, кроме терпения – качества, которому, как оказалось, в медицинском вузе учат ничуть не хуже, чем анатомии.
К вечеру административный шторм начал стихать. Резиденты разошлись по своим отделениям. Сотрудники оргметодотдела унесли заявления и методичку номер три. Координатор попрощался, пообещав внести сегодняшний день в отчёт как «случай успешной межведомственной координации», а заодно напомнив, что личный кабинет СМОС у Вольдемара по-прежнему не открывается, но техническая служба «уже практически решила вопрос».
– Практически, – сказал Вольдемар.
– В высокой степени готовности, – уточнил Координатор и ушёл, унося с собой ощущение хорошо выполненной, хотя и не вполне завершённой работы.
И. о. завкаф закрыл дверь кабинета, явно рассчитывая на то, что день закончился.
День не закончился.

Глава 6
В девятнадцать сорок в приёмный покой привезли пациента с внутричерепной гематомой после падения со строительных лесов. Счёт шёл на минуты, а не на переобувания.
Вольдемар снял пиджак ещё на ходу.
Резидент – тот самый, из-за заявления которого весь день ходили ходуном оргметодотдел, кафедра и методичка номер три – оказался на дежурстве и первым встретил каталку. Никаких заявлений он в этот момент не подавал и никаких обоснований ни у кого не спрашивал. Он собирал анамнез, считал баллы по шкале комы, докладывал чётко и быстро – ровно так, как учат делать это в том самом «предусмотренном расписанием подразделении», куда он весь день безуспешно пытался попасть.
Ирония заключалась в том, что бороться за перевод в отделение с интересными случаями ему пришлось именно здесь, никуда не переходя: случай сам пришёл к нему на каталке, не спрашивая ни у кого нормативного основания.
Операция заняла два часа. Гематому убрали вовремя. Пациент – немолодой прораб с руками, знавшими цену каждому сантиметру строительных лесов, – к концу вмешательства уже реагировал на свет и голос.
В коридоре, у двери реанимации, ждала его жена – женщина в наспех накинутой куртке поверх домашнего халата, приехавшая прямо с ужина, который так и остался стоять на плите. Когда Вольдемар вышел к ней, она не стала спрашивать про баллы шкалы комы, про объём гематомы, про прогноз в процентах. Она спросила только одно:
– Он меня узнает?
– Узнает, – сказал Вольдемар. – Дайте ему сутки.
Женщина кивнула, прижала руки к лицу и заплакала – не истерически, а тихо, с тем облегчением, которое не помещается ни в один чек-лист и ни в одну методичку, потому что не измеряется никакими двенадцатью пунктами.
Резидент видел эту сцену от начала до конца. Он не записывал её в личный кабинет СМОС. Он просто стоял рядом, держа планшет с недописанным протоколом, и, кажется, впервые за день окончательно забыл про заявление, методичку и три переобувания и. о. завкаф.
Когда всё закончилось, Вольдемар вышел в коридор и увидел резидента, сидящего на банкетке с видом человека, который за один день прожил месяц.
На телефоне у Вольдемара высветилось уведомление: личный кабинет СМОС наконец открылся, ровно в двадцать два ноль пять, и система вежливо напоминала, что срок внесения отчёта истёк три часа назад.
Он посмотрел на экран, убрал телефон в карман и решил, что для СМОС сегодняшнего дня не существовало вовсе – что было, пожалуй, самым точным описанием происходящего из всех, что прозвучали за минувшие сутки.
– Ну как, – спросил Вольдемар, – перевели вас в итоге?
– Не знаю, Доцент. Честно говоря, я сегодня несколько раз забывал, зачем мне это было нужно.
– Затем и нужно, – сказал Вольдемар, кивнув в сторону операционной, откуда ещё выкатывали каталку. – Только это вам всё равно достанется, где бы вы ни числились по расписанию и в какой бы версии методички ни искали своё имя.
Резидент помолчал.
– А заявление?
– Заявление отправьте в архив. Вместе с остальными двумя и чек-листом координатора.
Зульфиочка, появившаяся в этот момент с двумя чашками чая – одну протянула резиденту, другую оставила себе, – негромко произнесла:
– Четыре.
– Опять считаете? – спросил резидент.
– Считаю, сколько раз за сегодня документ оказывался важнее человека. Сегодня – четыре. Из них ноль – у операционного стола.
Резидент посмотрел на чай, потом на дверь операционной, потом на коридор, где ещё недавно кипела буря из заявлений, звонков, чек-листов и переобуваний, а теперь было тихо, как бывает только поздно вечером в отделении, где только что спасли чью-то жизнь.
– Спасибо, Зульфиочка, – сказал он.
– Не мне спасибо, – ответила она и кивнула на Вольдемара, который уже сидел за столом и писал протокол операции, будто весь этот день с его комиссией, чек-листом, методичкой и тремя переобуваниями происходил не с ним, а где-то очень далеко, в другой, менее важной жизни.
Где-то в администрации, наверное, всё ещё горел свет: методичка номер три готовилась к очередной правке, отдел кадров формировал отчёт о «случае успешной межведомственной координации», а личный кабинет СМОС терпеливо ждал полуночи, чтобы обнулить счётчик и назавтра начать всё заново. Никто из участников этой административной вселенной не считал себя ни глупым, ни злым. Каждый искренне полагал, что делает важное дело – и именно поэтому, подумал Вольдемар, дописывая последнюю строчку протокола, всё это было по-настоящему смешно, а не просто утомительно.

Глава 7
Утром следующего дня на стол Вольдемару лёг ещё один документ – на этот раз из отдела кадров, с просьбой прокомментировать «случай нестандартного взаимодействия структурных подразделений в контексте образовательного процесса за минувший день».
Вольдемар прочитал запрос дважды.
Рядом лежало второе письмо – из технической службы, с извинениями за задержку доступа к СМОС и просьбой всё же внести отчёт задним числом, «для полноты картины образовательного процесса».
Вольдемар посмотрел на оба письма, потом написал единственную фразу и расписался.
Зульфиочка, заглянув через плечо, прочитала вслух:
– «Пациент оперирован вовремя. Резидент присутствовал. Заявление к делу не относится».
– Коротко, – заметила она.
– Достаточно, – ответил Вольдемар и потянулся за следующей историей болезни.
– А СМОС? – спросила Зульфиочка. – Задним числом заполнять будете?
– Полнота картины, – сказал Вольдемар, не отрываясь от истории болезни, – у пациента в палате. Остальное можно мониторить без меня.
Зульфиочка ничего не ответила. Она просто отметила что-то в своём ежедневнике – не для системы, не для отчёта, а для себя, и в этой короткой пометке уместилось больше понимания происходящего на кафедре, чем во всех чек-листах и методичках, вместе взятых.
– Кстати, – сказал Вольдемар, не поднимая головы, – вчера вы досчитали до четырёх. Хотите досчитать, сколько раз за месяц документ оказывался важнее человека?
– Не хочу, доктор.
– Почему?
– Потому что пальцев не хватит, а системы мониторинга для подсчёта пальцев у нас пока, слава богу, нет.
Вольдемар едва заметно усмехнулся и вернулся к истории болезни – той самой, где через два часа значилось время следующей операции, и где никакого переобувания не предвиделось, потому что миллиметр, в отличие от решений и. о. завкаф, своего мнения по три раза за день не менял.
За окном начинался новый день, в котором, судя по опыту, кто-то снова принесёт заявление, кто-то снова его отклонит, а потом одобрит, а потом попросит написать заново, а личный кабинет СМОС снова откроется на три часа позже необходимого срока.
Вольдемар подумал, что в горах есть похожее правило: маршрут можно спланировать сколь угодно тщательно, но погода, камнепад и состояние снега всё равно внесут свои поправки, и единственное, что остаётся альпинисту, – это не путать план с реальностью и вовремя останавливаться там, где нужно остановиться. С системой было ровно так же, только вместо камнепада – методички, а вместо погоды – настроение на другом конце провода. Разница была лишь в одном: с горой нельзя было договориться через координатора.
Но где-то между всем этим, как обычно, будет операционная, где миллиметр по-прежнему будет значить больше, чем любое количество переобуваний, чек-листов и систем мониторинга вместе взятых.



Конец эпизода.

Любые совпадения с реальными лицами, событиями, кафедрами и формами отчётности являются случайными.

Продолжение, возможно, последует...