Гротвинский эксперимент. Глава 25

ГЛАВА 25
Гротвино производил  на Соколовскую смешанное впечатление — словно кто то взял привычный городской пейзаж, уменьшил его в несколько раз и вынул из него всю суету. Для жительницы огромного Старосибирска тридцатитысячный городишко с одной неширокой центральной улицей показался до обидного маленьким, почти игрушечным. По утрам по этой улице неспешно катили велосипедисты — многие в одинаковых тёмно синих куртках с эмблемой ИФМЭ, словно детали единого, отлаженного механизма. У большинства жителей имелись машины, но по городку и на работу в институт они предпочитали ездить на велосипедах: так быстрее, привычнее, да и воздух чище.
Поначалу эта провинциальная неторопливость раздражала Татьяну. Она привыкла к другим масштабам и скоростям: к рёву моторов на перекрёстках, к толпам, что текут по тротуарам, к ощущению, что, если хоть на минуту замедлишься, — отстанешь навсегда. В Гротвино же время текло иначе: размеренно, с достоинством, где каждый день имел право быть прожитым целиком, а не разорванным на куски спешкой.
Но уже через неделю Татьяна пришла к выводу, что тихий Гротвино — сейчас, пожалуй, лучшее место для жизни в бушующей стране. Родной Старосибирск в  93 году находился на пике организованной преступности: жестокий криминал хозяйничал во всех районах, повсюду свирепствовал рэкет, шли бандитские разборки за территории. Убивали днём и ночью; на улицах часто слышались выстрелы, а вечера встречали со страхом, прислушиваясь к каждому шороху за окном.
В Гротвино же преступность практически отсутствовала. Городок изначально строился так, что сам по себе становился преградой для чужаков: въездов всего два, и на каждом постоянно дежурили передвижные посты милиции. В случае ЧП городок тут же блокировался — ни въехать, ни выехать. Поэтому «гастролёры» объезжали Гротвино стороной, а в местной интеллигентной среде преступления почти не совершались. Жители с гордостью рассказывали Соколовской, что найденные кошельки без раздумий сдают в отделение милиции. Поначалу Татьяна отнеслась к этим рассказам с недоверием, но, поближе познакомившись с горожанами, перестала считать это выдумкой.
Однажды Татьяна задержалась в библиотеке допоздна и шла домой одна по тёмным улицам, где фонари светили ровно и спокойно, а тени лежали неподвижно, не тая угрозы. Она не чувствовала ни страха, ни даже настороженности — только рабочую усталость и то редкое чувство защищённости, какое бывает, когда знаешь: рядом есть люди, для которых порядок — не пустой звук, а дело чести. Можно не оглядываться через плечо, не вздрагивать от резкого звука, не просчитывать в уме маршруты, где меньше шансов нарваться на неприятности. Простому человеку, каким она себя считала, этого было вполне достаточно для душевного спокойствия и жизненного счастья.
Оставалось только решить вопрос с жильём на постоянной основе — и, пожалуй, можно даже думать о поступлении в аспирантуру.
Однако удача, вначале благоволившая Соколовской и Уголькову, оставила их. Они ходили по группам физиков, занимавшихся экспериментами в ИФМЭ, и предлагали свои услуги. Но руководители групп видели их только в роли лаборантов. Это не устраивало амбициозных старосибирцев: должность лаборанта не давала шанса быстро получить столь желанный ордер на «гостинку», а без своего жилья в городке закрепиться было невозможно.
В откровенных беседах сотрудники института не скрывали: в городе всё решает Логинов. А того судьба лаборантов беспокоила мало. Соколовской нужен был выход на академика, но сделать это можно было только через Синеокова и Воронина — людей, имевших с ним прямой контакт. Однако после первого знакомства они больше не проявляли к ней интереса, занятые своими делами.
Татьяне срочно требовался план «внедрения» её и Уголькова в секретную подземную лабораторию под их руководством, с последующим выходом на «всемогущего» Логинова. Она не считала это интригой: скорее, это была тактика выживания в новых условиях. Соколовская смотрела на ровные ряды домов, на велосипедистов, неторопливо катящих по улице, на аккуратные корпуса ИФМЭ и думала, как ей хочется здесь остаться, быть может, даже навсегда.