СТОЛ

СТОЛ
Даниил Лазько

Осенний вечер падал на двор и на ограду,
и ветер тряс над садом промокшею листвою;
в дому съестное стыло гостям уже в досаду,
а вкруг стола соседи садились чередою.
Вернувшись через годы к родному вновь порогу,
я сел в конце застолья и слушал издалека,
как исподволь беседа родится понемногу
с погоды, с цен, с податей, с чужого человека.

Пан Богуш о почёте и чести пел так складно,
но к третьей рюмке вспомнил межу у той дорожки,
которую под озимь сосед вспахал изрядно,
и весь урон он числил до денежки, до крошки.
Вздохнула пани Зофья о нынешнем разврате,
поправила манжету и чётки осторожно,
и шёпотом сказала, что слышно там о брате
вдовы той — а об этом и молвить невозможно.

А Кароль, из-под Вильны приехавший на лето,
зевал: мол, дух народа в глуши здесь весь в дремоте,
но трижды брал с подноса себе он то и это
и выспросил, за панной что писано в расчёте.
И дядя наш Игнатий твердил о воеводе,
что дед под Веной пушек четыре взял в сраженье;
но спор о той, четвёртой, рассорил всех в приходе,
и свечка вполовину сошла в том словопренье.

И речь сошла негромко на старика Севера,
чьё место оставалось пустым с начала пира:
«Ни к людям, ни к обедне — гордыня да химера,
зови — а не приедет: не нашего он мира.»
И все решили: надо к нему бы съездить вскоре,
и каждый головою кивнул, расправив ноги;
но прежде чем назначить хоть день в том разговоре,
уж речь пошла про жатву, дороги и налоги.

Вдруг колокол ударил вдали — раз, после снова,
вбежал слуга Севера, без шапки, без кафтана,
и молвил: умер пан наш без ксёндза, без покрова.
И смолкли вдруг беседы, и звяканье стакана.
Никто не знал, что молвить. И пани Зофья встала;
сказал же кто-то: дождик нужней всего от неба;
а там, где ожидали, уже свеча сгорала
и стыла чашка чая, и серый ломоть хлеба.

А я? Сидел я с краю и про себя смеялся,
и вирши уж слагал я по их смешным личинам,
я вспомнил: нынче мимо окон его я мчался,
но не сдержал коней я — спешил к гостям и винам.
Я за столом остался, а свечи догорели;
в окно стучали ветви, звон плыл, на стон похожий;
и хлеб, ему нарезан, я съел, где не сидели,
где хлеб бывает хлебом, а человек — прохожий.