Утренние сумерки эпохи

   
               УТРЕННИЕ СУМЕРКИ  ЭПОХИ

Я разве только я? Я — только краткий миг
Чужих существований. Боже правый,
Зачем ты создал мир, и милый и кровавый,
И дал мне ум, чтоб я его постиг!

             Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

               
      О том, что этот мир изначально враждебен  всякому  отдельно взятому  индивиду, знает каждый человек, едва столкнувшись с реальностью. Это относится в первую очередь к людям творческим и одаренным, просвещённым и образованным. Это же относится и ко всем видам искусства, к литературе и поэзии. У каждого из них, у прозы и поэзии, имеется своё время суток, смена дня и ночи, своя эпоха. Это касается литературы, будь она английской, итальянской, немецкой, русской или французской.
     Утро итальянской литературы — Данте, Бокаччо, Петрарка, день —  Маттео Мария  Боярдо, Людовико Ариосто, полдень —  Карло Гальдони, а  вечер —  Джакомо Леопарди. Сумеречная итальянская поэзия  первой четверти XX  века представлена Гвидо Гоццано, Коррадо Говони, Марино Моретти.
      Утро дворянской  русской литературы — Ломоносов, Державин, Фонвизин, полдень – Жуковский, Пушкин, Карамзин, Лермонтов, а вечер —  Некрасов, Достоевский, Тютчев, Фет,  и Лев Толстой. «Сумеречная» русская поэзия представлена  Александром Блоком, Георгием Ивановым, Федором Сологубом, Зинаидой Гиппиус, Иваном Буниным, Анной Ахматовой, Мариной Цветаевой. И если итальянская, немецкая и французская поэзия умирала в  начале  20 века-людоеда  в «нежных долго длящихся сумерках», то русская дворянская  пребывала в сумерках тревожно-депрессивного состояния и политического психоза...    накануне великих потрясений, революций, мировых и гражданских войн.  Сумеречных веков/эпох русской литературы было несколько  и самый   памятный из них   —   Серебряный век, породивший  импрессионизм, модернизм, символизм, новое миропонимание и политический психоз, впервые отмеченный  и  ныне почти  забытым исследователем творчества Л.Н. Толстого  Николаем Апостоловым в брошюре  «Религиозно-анархические идеи Толстого и современный политический психоз» (Киев, 1919)
      Каждое сумеречное утро русской культуры порождает своих адептов, вождей, кумиров и поклонников и каждый из них (великий и  малый) по-своему является  морально-нравственным симптомом эпохи. Утренние сумерки русской литературы, поэзии и живописи вместили в себя три  больших войны, три революции и две великих Смуты — Красную Смуту(1917-1922) и Криминальную Смуту (1991-2010), —   начиная от последнего  русского царя Николая II (Романова) и  кончая   постсоветским  царём Борисом (Ельциным),  Утренние и  вечерние закатные сумерки,     начиная от  «инфернального тирана» Сталина, через «волюнтариста» Хрущева, через  «летописца» Брежнева,  «миротворца» Горбачёва до самого сдержанного   и непогрешимого  «собирателя земель русских» Владимира Путина  Великого. Одни громкие  имена ушли в забвение, почти навечно, несмотря на свое бунтарство и эпатаж. Другие, не менее именитые и звонкие  — в силу своей  природной скромности и острого дефицита наглости и цинизма, — ведь   давно известно и не нами сказано: «Скромность — кратчайший путь к забвению» (Сергей  Михалков)
        Три поколения литераторов  сменилось в промежутке между двумя Смутами, в который вместилось  великое,  мучительное,  сложное и  трагическое существование советской империи, утро, день, вечер и ночь  советской, недворянской литературы.  Утренние сумерки — с них начинается новый день и завершается сумерками вечерними.
   Кто из читателей и любителей  русской изящной словесности  сегодня озабочен вопросом, что будет с нашей литературой завтра после того, когда  погаснет электрический свет и наступят перманентные сумерки, тот самый  МОРОК БЫТИЯ,  когда ночи нет, но нет и дня? И что за век  нашего искусства наступит  после Серебряного, Железного, Стального и Уранового веков? Что останется в народной памяти от литературы наших дней, если в нашем Русском  Доме погаснет свет? То же самое, что осталось в  памяти поколения  детей Войны и Беды. Всё зависит от состояния  человеческой памяти, от её свойств, от исходных реперных точек, с которых начинается  отсчёт знаковых имён и событий, связанных между собой волшебными  незримыми нитями на приливных гравитационных   холмах и низинах пространства-времени. Всплывет случайно в голове потомка  светлое имя  Пушкин и сразу же возникнут имена русских поэтов  — от Батюшкова, Баратынского, Бенедиктова, Гнедича, Жуковского, Тютчева и Языкова до  Бальмонта, Величко, Гиппиус, Лохвицкой, Мережковского,  Северянина, Сологуба. Щепкиной-Куперник…
     Вспомнят  наши  потомки стихи Есенина, вспомнят и его друзей-чекистов во главе с Яковом  Блюмкиным  и нежного, как цветок,  «изломанного эстета, играющим в декаданс» поэта  Леонида Каннегиссера, убийцу руководителя Петроградской  ЧК Моисея  Урицкого. Вспомнят Есенина, вспомнят и  Клюева, Наседкина, Орешина, Князева.  Вспомнят стихи Блока и Есенина, вспомнят  и  стихи поэтов-чекистов,  многих  певцов петербургской и московской  богемы,  певцов фабрик и заводов, русских деревень, полей, лесов и рек. Вспомнят и замечательного писателя-реалиста Александра Неверова и его роман о голоде в Поволжье «Ташкент - город хлебный».
      Вспомнят наши потомки писателя  Ивана Бунина, вспомнят и поэта Александра  Твардовского и  Николая Заболоцкого, Анну Баркову и  Ольгу Берггольц, Бориса Примерова, Николая Рубцова  и  Юлию  Друнину. Вспомнит любитель изящной русской словесности стихи Марины Цветаевой и Ахматовой, вспомнит и стихи «ахматовских мальчиков»  и всех писателей-неформалов, амбициозной, «бунташной» талантливой поросли литературных барачно-подвальных салонов из  общества  молодых гениев «СМОГ» (Самое Молодое Общество  Гениев) 1960-х годов, блуждавших в поисках себя с бутылкой и водки и с хвостом селёдки – поэтов «метафизического реализма» Игоря Холина, Леонида Губанова, Елену Басилову, Владимира Ковенацкого, прозаиков Венедикта Ерофеева, Эдуарда Лимонова, Александра Проханова и, конечно же, драматурга, поэта и философа, певца «русского хаоса» Юрия Мамлеева, автора романа «Шатун» и «Россия  Вечная»  и Александра  Дугина, политолога-евразийца, агитатора/консультанта, идеолога «концепции Русского мира» и прочих  «шизоидных богемных бездельников хрущёвской оттепели и брежневской стагнации».
        Если кто-то из потомков случайно вспомнит стихи художника и теоретика Второго  русского авангарда Михаила Гробмана, автора книги стихов «Последнее небо» (М.: 2006) и картины «Обратное небо», то сразу же вспомнится ещё один незаурядный художник эпохи тотального насилия, сакрального атеизма и богоборчества Василий Ситников,  а вместе  с ним  иконописец и художник, поэт и публицист Алексей Смирнов, активный участник Второго русского авангарда, автор эссе «Возможна ли недворянская литература в России?», «Древнерусская иконопись и новое  московское искусство». Вспомнив Алексея Смирнова и его «Заветы Даниила Андреева»  вспомнят потомки и его соседа по даче современного поэта Михаила Фридмана и его корону сонетов, написанную неоалександрийским стихом «Апология Аристокла, или о Благе, как таковом» (М.: Перо,2020), а вслед за ним и стихи  других современных замечательных и одаренных поэтов,  которым предстоит ещё  стать известными и знаменитыми, благодаря нашей благосклонной, доброй и крепкой памяти  - это Александр  Кушнер, Юнна Мориц, Яна Воскресенская, Александр Рудт, Галина Стоянцева, Вера Полозкова, Ринат Валиуллин, Сола Монова (Юлия Соломонова), Татьяна Коптелова, Анна Ревякина, Анна  Долгарева, Наталья Тебелева, Александр Антипов, Игорь Караулов,  Весса Блюменбаум, Татьяна Романова-Настина, Михаил Фридман, Сергей Лобанов, Ирина Молочкова, Вера  Бутко…
      Пожалуй,  самое ценное из всего,  чем одарил  человека  Творец Вселенной —  это его историческая память. Только на неё одну надеются те, кто  медленно умирает или идет на казнь, кто продолжает верить в то, что и после смерти его никто не забудет и всегда будет помнить и чтить.. Эту страстную надежду на благодарную и крепкую  память потомков можно считать очередным заблуждением людей, однако  у благодарной памяти  стократ больше реальных воплощений, чем в смутной надежде  обрести  после смерти  вечное блаженство. Именно об этом писала Анна Баркова (1901-1976), когда находилась  в Абезьском лагере (поселок  Абезь Коми АССР) вместе с религиозным  философом и поэтом  Львом Карсавиным:

Пусть под бременем неудачи
И свалюсь я под чей-то смех,
Русский ветер меня оплачет,
Как оплакивает нас всех.
Может быть, через пять поколений,
Через грозный разлив времён,
Мир отметит эпоху смятений
И моим средь других имён.    

     Сумерки — это не всегда плохо и не всегда хорошо. Сумерки — это зона разделения. которая  отделяет ночь ото дня. Это время глубокого раздумья и великого мудрого  пессимизма, ведь за днём наступает вечер и ночь, когда «сны разма порождают чудовищ» (Франсиско Гойя), но всегда  надежда — на смену ночи обязательно   должно прийти утро, а с ним и новый день. Сумерки трудно изобразить визуально, символично и предметно, как, например, изобразил  «Утро», «Вечер», «День» и «Ночь» Микеланджело в скульптурной  композиции надгробия рода  Медичи. Мраморные фигуры в исполнении гениального ваятеля выражают  всего лишь  психоэмоциональное состояние времени суток: «всё бренно в этом мире, все смертны, все бессильны перед Хроносом». Все, что угодно пессимисту выражают  эти мраморные  символы, но только  не хранительниц вечной Памяти.
       Не всякий разумный человек может быть настоящим носителем национальной и мировой культуры, не всякий культурный герой эпохи и самый совершенный Искусственный Интеллект   способен стать хранителем национальной Памяти, а только тот  живой Поэт и Художник, через которого осуществляется связь Неба с землёй, связь  между веками и эпохами, тот  самый гениальный «связист» Который Может Все, Знаток Теории Всего и Архитектор Бытия Эту мысль ярко и по-своему  выразил «шизоидный поэт»,  философ и пророк  Юрий Мамлеев: 

Мир исчезнет… Был он или не был?
Но из уст Кого-не-знал-никто
Потечёт Невиданная Небыль,
И узнает каждый, кто есть кто.

         Здесь поэт-эзотерик  выступает, прежде всего, в качестве мыслителя-наблюдателя, беспощадного аналитика с железной логикой, которому надо разобраться в той фантасмагории. в которой мы живём и доживаем, и  верно, правдиво её  отобразить на холсте или бумаге. Он кроме того, что сам Творец, ещё и Харон  в лодке с веслом/стилом, поскольку живет и действует по законам культурной Памяти  на стыке двух веков и  тысячелетий  — он превосходно  разбирается в том, что было в прошлом,  и  непрестанно и насточиво пытается определить будущность. Ни дня покоя и успокоения от жизни у него нет, есть  только постоянное беспокойство и тревога, передаваемая исподволь через другие судьбы, через картины восприятия времени-пространства, через универсальную Память. Более позднее обращение к ценностям «сумеречной» русской поэзии можно наблюдать в наше время на портале «Стихи. Ру».  Сумерки после смутного времени лихих и гнусных 90-х и нулевых годов  помогают нашим литераторам  глубже проникнуть в суть табуированных тем — смерть, сновидения, изменённое сознание, иные сложно организованные макро-микро-миры, где мы бессильные увидеть что-то, и остаётся только одно — дождаться  наступления сумерек, чтобы постараться своим  внутренним зрением, своим Третьим Глазом различтиь  хоть  что-то  объяснимое и приносящее Радость Познания.  Сегодня к месту вспомнить глубоко философскую книгу Юрия Мамлеева «Россия вечная», где есть такие  замечательные  животворные  слова: «Я жажду восстановления единства всей великой русской культуры. Россия — это самостоятельная цивилизация. Поэтому мы интересны всем и чужды всем. Противоречия есть между всеми цивилизациями мира, но есть разница между западной духовностью и русской духовностью. Есть между нами и некая тайна».
           Среди многочисленного и пестрого творческого люда эпохи «реального коммунизма» сложилось устойчивое мнение, что в сумеречной тишине «легче дышится, думается и пишется», независимо от темы и содержания, от идеи и замысла. Совсем не важно, кто о чём и о ком пишет и поёт — важно, к чему автор (бахарь и певун)  зовет и призывает своих читателей и слушателей , когда пишет о  воинствующих феминистках и  кремлёвских женах, о  раскулаченных крестьянках,  о женщинах  и детях ГУЛАГА или о «двадцати одной мимолётности» в своем  творчестве и    «тридцати гривуазностях  о русском тоталитаризме». (Алексей Смирнов.
      Надо признать, что у чердачно-подвальной «новой литературы»  60-х годов своя предыстория и своя изменчивая история. До распада СССР многие её представители, «ужаленные войной и лагерями», числись на Лубянке «злостными тунеядцами-антисоветчиками, клеветниками и отщепенцами». После распада СССР наше шестидесятничество  и диссидентство оказалось никому не нужными – в 1991 году  коммунисты, как питоны, поменяли шкуру и окрас, и остались у власти — номенклатура с её хищным комсомолом  всё сделала сама, без  диссидентов-бунтарей, она нагло и успешно переделила между собой госсобственность за ширмой  свобод и демократии, за которой было  так комфортно делить и красть народное добро. Трагедия всех инакомыслящих «отщепенцев», писателей-социологов  и  социальных психологов  философов в том, что очень давно была умышленно прервана связь между правящими прозападными  элитами с русским народом и старообрядчеством. С тех пор прошло  36 лет, и сегодня мы вынуждены признать, что именно  такие отщепенцы с русской судьбой, как социолог и философ-логик Александр Зиновьев и философ-эзотерик Юрий Мамлеев, сыграли в 90-е годы огромную роль в деле сопротивления безликой пошлости торжествующего русофобского либерализма и внутренней русско-еврейской русофобии.
       Подлость, трусость, жадность, разврат — вот что такое Смута 90-х и нулевых годов. Какое время, такие  герои и антигерои.  Почти каждый из них считал себя гением, представлял  собой своего рода мощнейшую биологическую и социальную машину, в которой гениальность, напор и наглость  тесно переплетены с поразительной способностью к мимикрии. «Откуда (у русского парня) испанская грусть?»  Откуда у питерской дворовой шпаны такое неистребимое  властолюбие — это исчадие больного самолюбия, по словам просвещенной дамы  княгини Екатерины Дашковой? (Анатолий Апостолов. «История написанная мелом — Проза. Ру). Эта способность политических животных переобуваться в воздухе, менять мгновенно маски и верхнюю одежду в один полный оборот через голову , поражает самое богатое воображение.  Однако, что положено Юпитеру-политику, не положено быку. Художник, идущий на такие глубокие компромиссы с системой, неизбежно теряет зрение — он перестает видеть реальную жизнь, заменяя её удобной картинкой. Именно таким разными картинками/полотнами отличается тоталитарное, парадное  искусство от искусства «дегенеративного», отражавшего «метафизику  двух реальностей, где добро и зло одинаково нормальны». Смута 90-х и нулевых ещё долго будет определять развитие и стагнацию России, определять будущее Русского мира, его правителей  и пророков.
      Но было много и тех, кто до последнего вздоха сохранял дистанцию с любыми государственными структурами, позволяя себе острую, порой беспощадную критику системы. Их  свобода была их главной ценностью. Художник, идущий на такие глубокие компромиссы с системой, неизбежно теряет зрение —- он перестает видеть реальную жизнь, заменяя её удобной картинкой. Для человека, который верил, что искусство обязано задавать неудобные вопросы и бередить раны, превращение кино в «героический глянец» казалось катастрофой!  Они были против  вольной трактовки истории, утверждая, что когда правда приносится в жертву идеологии, искусство умирает, оставляя место лишь для качественного пропагандистского продукта...(Анатолий Апостолов. Участь лиц неприкосновенных. — Проза. Ру)


14.09.2026, День преподобного Симеона Столпника