Тоська

ГЛАВА 1: Свинцовый дождь

Реку не было видно из;за тяжёлой пороховой гари, но её присутствие ощущалось по сырому, давящему холоду, который не брезговал ни шинельным сукном, ни засаленным ватником. Ноябрь сорок первого намертво вгрызался в пальцы. Тоня лежала в раскисшей, полузамёрзшей глине, уткнувшись лицом в корень вывернутой взрывом ольхи. Корни были голые, обожжённые, похожие на судорожно сжатые человеческие пальцы. Левый берег Невы, узкая кромка земли шириной чуть больше двух километров у Московской Дубровки, дымился и смердел. Этот клочок суши, простреливаемый насквозь немецкой артиллерией с Синявинских высот и из района 8;й ГРЭС, пехота уже окрестила «Пятачком».

Над головой, с правого берега, из района Невской Дубровки, била наша артиллерия. Тяжёлые гаубицы резерва Главного Командования ревели, раскалывая свинцовое небо надвое. Снаряды шли над рекой с глухим, чугунным скрежетом, улетая вглубь немецкой обороны. В ответ летел немецкий металл. Мины калибра 81 миллиметр ложились с противным, ни с чем не сравнимым свистом;вздохом. Когда свист прекращался, нужно было вжиматься в гать – узкую настильную тропу из жердей и хвороста, проложенную через болотную жижу. Нужно было растворяться в ней, становиться частью этого расстрелянного, изуродованного пейзажа.

– Тоська! Тоська, сучья лапа, живая?! – прохрипел совсем рядом старшина Полуянов.

Его лицо, залеплённое чёрной грязью вперемешку с речным илом, казалось серой маской. В зубах он держал незажжённую, сплющенную папиросу «Дели» – спички у него давно отсырели, а махорка в кисете превратилась в мокрую кашу.

– Живая, – выплюнув изо рта хвою и песчинки, ответила Тоня. Голос у неё был хриплый, напрочь сорванный ещё в сентябре, когда их 115;ю стрелковую дивизию перебрасывали под тяжёлые бои. – Раненых много у воронки?

– Семь человек. Двое «тяжёлых» со второй роты, до темноты не дотянут. Осколочные в живот. У одного кишки наружу, я шинелью прикрыл, чтоб панику не наводил на пополнение. Иди, подползай. Там парень из сто одиннадцатого запасного, совсем мальчишка, скулит. Нам ор здесь не нужен, немцы на том конце перешейка каждый шорох ловят, сразу миномётами накрывают.

Тоня проверила лямку санитарной сумки. Сумка была тяжёлая, брезентовая, насквозь пропитавшаяся запахом карболки, стрептоцида и чужой запёкшейся крови. Внутри не было дефицитной хлопковой ваты – её давно берегли для тыловых госпиталей Ленинграда. Взамен Тоню снабдили лигнином. Эти серые, шершавые листы прессованной древесной целлюлозы, похожие на грубую промокашку, на морозе становились жёсткими, как картон. Рядом лежали марлевые подушечки, туго набитые сухим болотным мхом;сфагнумом. Мох заготавливали девчонки;студентки в тылу, он крошился, колол пальцы, но зато впитывал кровь лучше любого хлопка и держал рану от гниения.

Она поползла вперёд, работая локтями и коленями. Ноги в тяжёлых кирзовых сапогах сорокового размера – меньшего на складе ПРБ не нашлось – тонули в болотной жиже. Это была та самая гать, связывающая передний край «Пятачка» с кромкой воды. Несколько сломанных, расщеплённых снарядами молодых ёлок служили единственным ориентиром среди дыма. За ними начинался ров – бывший противотанковый ров, который теперь стал и ходом сообщения, и медпунктом, и братской могилой.

Слева, метрах в пятидесяти, у самой воды, глухо ухнуло. Водяной столб, чёрный от донного ила и торфа, поднялся к небу и с шумом рухнул обратно в Неву. Это работал немецкий шестиствольный миномёт – «ишак», как его звали в окопах за характерный прерывистый вой перед залпом. После его работы на речной глади оставались маслянистые пятна солярки и щепки от разбитых понтонов. Свинцовый дождь осколков сек воду, выбивая миллионы мелких брызг.

Тоня скользнула в ров. Земля здесь дышала могильным холодом и гарью.

Парень из пополнения, о котором говорил старшина, уже не орал. Он тихо, монотонно выл, раскачиваясь из стороны в сторону и прижимая руки к паху. Шинель на его бедре была разорвана, из дыры торчал кусок окровавленного ватника, густо засыпанный землёй и тротиловой копотью.

– Тихо, тихо, земляк, – Тоня упала рядом на бок, нащупывая тупыми концами хирургических ножниц ткань шинели. – Откуда сам?

– С Выборгской… с Бабурина переулка… – прошептал парень. Губы у него были белые, сухие, покрытые цинготной коркой. – Сестра там… в госпитале на Советском… А меня ночью на барже через реку… В темноте…

– Знаю. Всех ночью везут, – оборвала она его без жалости, деловито разрезая сукно и окровавленное нательное бельё.

Жалость на «Пятачке» убивала быстрее пули. Стоило на секунду впустить её в себя, представить, что у этого мальчика дома на печке греется чайник, что он ходил в кино на «Чапаева» и срезал уроки в техникуме – и пальцы переставали слушаться. Руки начинали дрожать, а на плацдарме дрожащие руки – это лишние секунды, за которые прилетает следующая немецкая мина.

Рана была плохая. Рваный осколок засел глубоко, раздробив бедренную кость, из глубины толчками шла тёмная, венозная кровь. Тоня достала жгут – жёсткую полоску резины, задубевшую от ноябрьского заморозка. Пальцы от холода почти не гнулись, кожа на подушечках потрескалась до мяса. Она с трудом затянула жгут выше раны. Затем вытащила пласт серого лигнина. Бумага мгновенно потемнела, напиталась тяжёлой, бурой влагой и начала расползаться под пальцами, превращаясь в склизкую кашу. Тоня зло выругалась сквозь зубы – немо, одними губами. Наложила сверху суровую марлевую подушечку со мхом, прижала её со всей силой и начала туго, виток за витком, мотать нестерильный вискозный бинт, который резал кожу рук не хуже ножа.

– Терпи, выборгский. До темноты сиди тут, спиной к откосу прижимайся. Ночью катера или лодки с правого берега придут, заберут.

– А пить… пить дай, сестричка… Умираю, пить…

– Нельзя пить. Терпи. Вон, лёд у берега соси, если зубы не вывалятся, – жёстко отрезала Тоня.

Льда на самой реке ещё толком не было, только забереги – тонкая кружевная кромка замёрзшей воды у самой линии прибоя, которая ломалась со змеиным шипением под сапогами пехотинцев.

Она перевела дух и огляделась. Ров был забит людьми. Живые сидели, прижавшись спинами к мёрзлой глиняной стене, натянув стальные каски СШ;39 на самые глаза, чтобы защититься от осколков и летящей сверху земли. У многих в руках были винтовки Мосина с примкнутыми четырёхгранными штыками. Лица у всех были одинаковые – серо;землистые, со ввалившимися щеками и глубокими тёмными тенями у глаз. Это был цвет блокады, цвет ста двадцати пяти граммов суррогатного хлеба напополам со жмыхом и целлюлозой. Этот цвет уже прочно обосновался в самом Ленинграде, а сюда, на плацдарм, его привозили с каждой новой маршевой ротой.

Позавчера Тоня была на том берегу, в Дубровке, забирала медикаменты. Там, в тылу 8;й армии, давали чуть больше. Здесь, на левом берегу, суточный паёк сухарей и концентрата таял на глазах, потому что доставка через реку сбоила каждую ночь.

Вдруг над бруствером, со стороны первой траншеи, раздался дикий, срывающийся на фальцет крик наблюдателя:

– Пехота! В ружьё! Идут, гады! От карьера прут!

Ров мгновенно ожил, зашевелился, заскрежетал металл. Старшина Полуянов, откуда;то доставший автомат ППД с тяжёлым круглым диском, выскочил на карачки и полез вверх по раскисшему склону ходового сообщения.

– Тоська, назад не суйся! – рявкнул он, даже не оборачиваясь. – Держись во рву! Если прорвутся к реке – отходи к воде, к КП батальона! Там хоть пулемёты прикрывают!

Тоня осталась одна среди раненых и умирающих. Воздух над головой задрожал от частых, сухих щелчков – заговорили немецкие пулемёты МГ;34. Их бешеная скорострельность сливалась в сплошной, давящий на барабанные перепонки треск разрываемой парусины. Пули ложились в бруствер ровной строчкой, срезая остатки жухлой травы и выбивая фонтанчики мёрзлой грязи. Чёрная пыль сыпалась Тоне на капюшон маскировочного халата.

Она прижалась спиной к выемке рва, обняв руками свою санитарную сумку. Внутри тикала одна;единственная мысль – не о смерти, нет. К ней на «Пятачке» привыкали на третий день, когда переставали считать трупы, аккуратно уложенные вдоль стенок траншей вместо бруствера. Мысль была сугубо практической: хватит ли у неё запаса лигнина и бинтов, если сейчас немецкая пехота дойдёт до рукопашной и раненых прибавится втрое? И устоит ли этот крошечный, насквозь простреливаемый кусочек земли, который они держали вопреки всякой логике войны.

Сзади, со стороны реки, донёсся тяжёлый, шуршащий вздох. Нева замерзала неохотно, борясь с быстрым течением, и этот скрежет первых льдин казался Тоне стоном самого города, который ждал там, за кольцом окружения, зажатый в тиски голода, темноты и непрерывных бомбёжек.

Где;то впереди заухали тяжёлые оборонительные гранаты РГД;33. Земля вздрогнула. Немецкая атака началась, и Тоне нужно было готовить новые куски серого, расползающегося лигнина.

ГЛАВА 2: Нева во льду

К концу ноября Нева у Невской Дубровки превратилась в сплошное, двигающееся месиво из колотого льда, шуги и замерзающей грязи. Река не сдавала свои воды зиме без боя. Быстрое, коварное невское течение ломало первые забереги, громоздило друг на друга тяжёлые, серовато;зелёные льдины. Они скрежетали, наползали краями на берег, образуя ломаные, острые торосы. В этих торосах, похожих на битое стекло, застревало всё, что пыталось пересечь реку с правого берега на левый: деревянные шлюпки;плоскодонки, тяжёлые надувные понтоны и самодельные деревянные плоты. На левый берег, на плацдарм, везли ящики с патронами к «трёхлинейкам», диски для дегтярёвских пулемётов, мины и пополнение – серых от усталости, наспех обученных мальчишек из ленинградского народного ополчения. Обратно, на правый берег, везли тех, у кого ещё теплилось дыхание под окровавленным сукном шинелей.

Командир медицинской роты 233;го медсанбата 115;й стрелковой дивизии, военврач 3;го ранга Кашкин, сидел в блиндаже, который на три наката был врезан в крутой песчаный откос левого берега. Единственным источником света здесь была «коптилка» – сплющенная латунная гильза от сорокапятимиллиметрового снаряда с заправочным фитилём из шинельного лоскута. Коптилка чадила чёрным, жирным дымом, от которого у всех слезились глаза. В блиндаже стоял густой, липкий запах: пахло сыростью, жжёной резиной, махоркой;самосадом и тяжёлым, сладковатым духом газовой гангрены. Этот запах гниющего заживо человеческого мяса не выветривался из землянки неделями, он буквально въелся в бревенчатые стены и песчаный пол.

– Тоня, – Кашкин даже не поднял глаз от размокшего журнала учёта потерь. Он записывал фамилии химическим карандашом, постоянно слюнявя его фиолетовый кончик. Обычные чернила в бутылочке замёрзли ещё неделю назад, превратившись в твёрдый тёмный ледок. – Наката больше нет. Деревянный пирс у Дубровки немцы разбили полчаса назад. Пристрелялись с Синявинских высот из тяжёлых мортир, от настила одни щепки остались. Лодки сегодня не пойдут, ни одна посудина через этот затор не прорвётся. Будете переходить пешком.

– Как пешком, товарищ военврач? – Тоня замерла у самого входа, придерживая рукой грязную, заледеневшую плащ;палатку, которая заменяла дверь. Под её сапогами хлюпала ледяная жижа. С потолка блиндажа мерно, с равными промежутками, капала грязная вода – землянка подтекала из;за близких разрывов, нарушивших гидроизоляцию из глины. – Лёд же ещё не встал как следует. Посредине реки – сплошная полынья, течением шугу гонит. Переправа у захода в забереги вообще гуляет под ногами, как матрас. Человек с винтовкой проваливается сразу, ко дну идёт.

– Знаю! Всё знаю, – глухо, без злобы отрезал Кашкин и наконец поднял на неё глаза.

Они были красными, воспалёнными от трёхдневной бессонницы. Веки военврача покрылись желтоватой коростой, губы потрескались до крови от цинги. Лицо его казалось серым, как невский песок.

– А у меня в блиндаже;сортировке сейчас тридцать два человека лежат. Вповалку на соломе. Двенадцать из них – «животные», с проникающими ранениями брюшной полости и грудной клетки. Если мы их к утру не доставим в полевой госпиталь на тот берег, в Дубровку, то завтра хоронить будем прямо здесь. Будем в берег их закапывать. А земля промёрзла на полметра, ломы ломаются, топоры звенят. Бери Полуянова, бери тех легкораненых, кто ещё сам на ногах держится, и тащите остальных. На верёвках тащите. Волокуши делайте из плащ;палаток и лодочных досок. Нам нужно очистить блиндаж до рассвета. К утру пехота снова пойдёт в атаку на 8;ю ГРЭС, пополнение уже переправляется ниже по течению. Места для новых раненых нет. Выполняй, Антонина.

Тоня повернулась и вышла наружу, в сырую ночную темноту. На секунду она остановилась у входа в блиндаж и глубоко вдохнула холодный воздух. Нависшая над рекой гарь здесь, у самой воды, немного рассеивалась, уступая место резкому, чистому запаху речного льда. Небо над Невой на несчастье было чистым, глубоким, усыпанным мелкими, колючими звёздами. От этой чистоты становилось ещё страшнее. В такие светлые, безветренные ночи немецкие осветительные ракеты – «люстры» – висели над рекой почти непрерывно. Фрицы запускали их со стороны Шлиссельбурга и занятой ими деревни Арбузово. Ракета медленно спускалась на маленьком шёлковом парашюте, заливая всё зеркало реки мёртвенным, фосфорическим светом. Под этим светом чёрная вода, белые торосы и люди на льду становились видны как на ладони, превращая переправу в идеальную мишень для немецких пулемётчиков.

Старшина Полуянов уже ждал её у самой кромки воды, прячась за разбитым деревянным остовом грузового прицепа. Его ватник был распорот осколком на правом плече, из прорехи торчала серая, грязная пакля. В руках старшина держал толстый, обледеневший пеньковый канат и две сапёрные лопатки без чехлов.

– Ну что, сестричка, пошли Родину спасать? – Полуянов попытался натянуто улыбнуться, но его сухие губы тут же лопнули, и по подбородку, заросшему жёсткой седой щетиной, поползла тёмная, густая струйка крови. Он вытер её тыльной стороной ладони, даже не заметив. – Привязывай первого. Выборгского твоего давай, с Бабурина переулка. Он лёгкий, от голода одна кожа да кости остались, шинель на нём болтается, как на пугале. Его лёд точно выдержит, если ползком.

Они вытащили парня из блиндажа. Тот уже не стонал, только тихо хрипел, широко открывая рот и ловя губами падающие снежинки. Тоня расстелила на прибрежном песке грязную, жёсткую плащ;палатку, которая от мороза стала похожа на лист жести. Вместе с Полуяновым они бережно переложили раненого на брезент. Тоня взяла пеньковый канат, обвязала им углы плащ;палатки, сооружая подобие волокуши, а свободный конец обмотала вокруг своего пояса, прямо поверх брезентовой санитарной сумки с лигнином и болотным мхом.

Предстояло преодолеть около пятисот метров. Почти полверсты по ломающемуся, живому льду, каждый метр которого был пристрелян немецкими батареями ста пяти миллиметров.

– Двигаемся цепочкой, интервал – метров пятнадцать, – скомандовал Полуянов, проверяя свой автомат. – На ноги не вставать. Только на карачках или по;пластунски. Если я кричу «Люстра!» – замирать на месте, в лёд вжиматься, лицом вниз. Не шевелиться, даже если рядом ложиться начнёт. Поняла, Тоська?

– Поняла, Михалыч. Пошли, – тихо ответила Тоня, опускаясь на колени.

Первые сто метров они прошли в относительной, звенящей тишине. Слышно было только, как под коленями хрустит мелкая ледяная крошка, да как тяжело, натужно дышит сзади Полуянов, волочащий за собой второго раненого – бойца со сквозным ранением груди, у которого изо рта при каждом выдохе шла кровавая пена. Нева под сапогами глухо, предупреждающе ухала. Лёд прогибался под весом человеческих тел, издавая протяжный, зловещий треск, похожий на сухой выстрел из пистолета. Тоня шла вперёд на четвереньках, стараясь распределять вес своего тела, опираясь на ладони и мыски сапог. Вода сквозь мелкие трещины моментально пропитала сукно её брюк. Колени окоченели через две минуты, превратившись в две бесчувственные, ноющие глыбы, но останавливаться было нельзя. Лёд под ней был тонким, прозрачным и тёмным. Сквозь эту неверную трёхсантиметровую корку отчётливо видна была стремительная, чёрная невская вода, которая неслась к Финскому заливу со скоростью бешеного зверя. Стоило льду разойтись — и человека затянуло бы под ледяной панцирь за секунду, без шанса на спасение.

Вдруг впереди, со стороны немецкого берега, раздался короткий, сухой хлопок.

– Ложись! Люстра! – хрипло выдохнул Полуянов.

Тоня мгновенно упала лицом вперёд, вытянув руки и вжавшись всем телом в холодную, мокрую поверхность льдины. Над их головами с характерным шипением развернулась немецкая осветительная ракета. Мир вокруг в одно мгновение изменился, став контрастным, двухцветным: ослепительно-белым и угольно-чёрным. Каждая деталь – разбитый понтон вдалеке, торчащее изо льда бревно, очертания правого берега – стала резкой и чёткой. Тоня замерла, затаив дыхание. Ей казалось, что стук её собственного сердца слышен немецким звукоулавливателям на том берегу.

В ту же секунду со стороны занятой немцами 8-й ГРЭС застрекотал станковый пулемёт. Очередь прошла наискось, слева направо. Тяжёлые пули калибра 7,92 мм с глухим стуком защёлкали по льду, выбивая острые ледяные осколки, которые больно полоснули Тоню по щеке. Сама льдина под ней вздрогнула, пошли новые трещины.

Одна из пуль попала в плащ-палатку, которую Тоня тащила за собой. Выборгский парень вскрикнул – коротко, удивлённо, на самой высокой ноте – и тут же затих. Тоня не обернулась. Она знала этот звук. Это был звук мгновенной смерти, когда пуля находит сердце или голову. На секунду ей захотелось бросить канат, повернуться, закричать от бессилия и злобы, но перед глазами встало лицо военврача Кашкина и те тридцать человек, которые остались ждать своей очереди в холодном блиндаже.

– Тоська! Живая?! – донёсся сквозь грохот голос Полуянова. Он лежал метрах в двадцати правее.

– Живая! – крикнула она, с трудом разжимая замёрзшие челюсти. – Выборгский готов. Убит.

– Бросай его! Канат отвязывай и ползи вперёд! Нам живых вытащить надо! – рявкнул старшина.

Тоня повернулась на бок. Пальцы не слушались, они превратились в чужие, окоченевшие деревянные палочки. Она зубами вцепилась в мокрый, обледеневший узел пенькового каната, пытаясь ослабить петлю на своём поясе. Канат пах гнилой речной травой и соляркой. Кое-как освободившись от мёртвой волокуши, она поползла дальше, к правому берегу, который теперь казался единственным спасением.

Рядом снова ухнуло. Немецкая артиллерия начала методичный обстрел переправы по площадям. Снаряды калибра 105 миллиметров ложились в шахматном порядке, раскалывая ледяной покров реки. Водяные столбы поднимались к чёрному небу, смешиваясь с комьями льда и шуги. Свинцовый дождь осколков сек речную гладь, превращая лёд в крошево.

Тоня ползла, цепляясь ногтями за неровности торосов, оставляя на белом снегу короткие, тёмные полосы крови из сорванных ногтей. В её голове не было мыслей о спасении или о подвиге. Была только одна, тупая, животная команда: «Вперёд. Ещё метр. Ещё полверсты. Там берег. Там наши».

ГЛАВА 3: На том берегу

Правый берег встретил Тоню не теплом, а глухой, затаившейся тишиной прифронтового тыла, которая после сплошного грохота «Пятачка» казалась ненастоящей и пугающей. Здесь, в районе Невской Дубровки, земля тоже была изрыта воронками, а вековые сосны стояли с разорванными, голыми вершинами, но тут не было того липкого, ежесекундного страха смерти, который намертво пропитал левый берег. Здесь начиналась зона ответственности тылов 8-й армии.

Тоня выбралась на песчаный откос, тяжело отдуваясь и цепляясь за корни обледенелой берёзы. Ноги не держали. Брюки от просочившейся невской воды превратились в жёсткие, колом стоящие ледяные трубы, которые с треском сгибались при каждом движении. Руки, сорванные о торосы, горели огнём, но боль была тупой, далёкой. Старшина Полуянов вылез следом, волоча за собой бойца со сквозным ранением груди. Боец был жив, но дышал со свистом, выталкивая через разбитые губы розовую, пузырящуюся пену — лёгкое было задето, и воздух скапливался в плевральной полости.

– Живой, Михалыч… Дотащили, – прохрипела Тоня, падая спиной на мёрзлый мох.

– Дотащить-то дотащили, – Полуянов тяжело опустился рядом, уткнув лоб в обледеневший затвор своего ППД. Лицо у него было серым, из носа на усы текла тонкая струйка тёмной крови – сказалась близкая взрывная волна на льду. – Ты глянь вокруг, Тоська. Пусто тут. Пирс-то в щепки разнесло, санитарные летучки сюда больше не подходят. Где все?

Они пристроили раненого в полуразрушенном блиндаже бывшей паромной переправы и пошли вглубь леса, в сторону Невской Дубровки, где в подвалах уцелевших кирпичных домов располагался 233-й медико-санитарный батальон.

Идти пришлось около километра по разбитой танковыми гусеницами лесной дороге. Вокруг, в темноте соснового бора, угадывались замаскированные землянки, капониры для грузовиков и штабные автобусы, но людей видно не было – все сидели под землёй. Только изредка мимо проносились связные в белых маскхалатах, бесшумные и скорые, как призраки. Наверху, над кронами деревьев, с монотонным, швейным гулом пролетел немецкий ночной бомбардировщик He-111, направляясь в сторону Ленинграда. Оттуда, со стороны города, через несколько минут донеслись глухие, тяжёлые удары – это фрицы снова сбрасывали зажигательные и фугасные бомбы на жилые кварталы Выборгской стороны.

Полевой госпиталь встретил Тоню тяжёлым, удушливым теплом печей-буржуек и резким, бьющим в нос запахом хлорамина и сырого нательного белья. В подвале разрушенной школы, где размещалась операционно-перевязочная, горели яркие ацетиленовые лампы, от которых по стенам метались огромные, уродливые тени хирургов. Здесь работа шла конвейером. На длинных столах, сколоченных из неструганых досок, вповалку лежали раненые. Слышался непрерывный, приглушённый стон, лязг хирургических инструментов о металлические лотки и глухие, отрывистые команды врачей.

– Сестра! Сюда давай, со льда которые! – крикнул пожилой военврач в резиновом фартуке, сплошь покрытом бурыми пятнами запёкшейся крови. Его руки в резиновых перчатках были жёлтыми от йода. – Что там на левом? Кашкин живой?

– Живой, товарищ военврач, – Тоня подошла ближе, чувствуя, как от тепла её лицо начинает гореть и чесаться, а пальцы окончательно теряют чувствительность. – Просил медикаменты. Лигнина нет на «Пятачке», бинтов суровых осталось две пачки, раны прикрывать нечем. Мхом пользуемся. Там за ночь тридцать человек прибавилось, девать некуда.

Врач на секунду перестал резать марлю на бедре лежащего перед ним бойца, поднял на Тоню усталые, запавшие глаза, в которых светилось глубокое, безысходное отчаяние.

– Нет медикаментов, милая, – тихо, так, чтобы не слышали раненые, сказал он. – Сами на голодном пайке сидим. Из Ленинграда через Ладогу сухари еле везут, до госпиталей ли эшелонам сейчас? Кольцо-то зажато намертво. Вчера из города привезли машину с бинтами, так они все нестерильные, из старой ветоши настриженные. Хлопка нет. Бери что дают на складе у начпрода – там спирт выделили и эрзац-перевязочный материал. И назад давай, пока рассвет не начался. Днём через Неву не пройдёшь, немцы с Синявино каждый метр из пулемётов расстреливают.

Тоня пошла на склад, который размещался в бывшем школьном дровянике. Там, за колченогим столом, сидел пожилой интендант в чистой, но сильно поношенной шинели. Перед ним стояла жестяная кружка с кипятком и лежал крошечный, со спичечную коробку, кусочек чёрного, липкого хлеба. Это был блокадный хлеб – тяжёлый, сырой, наполовину состоящий из целлюлозы, жмыха и обойной пыли. Интендант смотрел на этот кусочек так, словно это была самая большая драгоценность на свете.

– Из 115-й? С «Пятачка»? – не поворачивая головы, спросил он.

– Оттуда. Из санвзвода, – ответила Тоня, прижимая к груди пустую брезентовую сумку.

– Вот твоя норма, – интендант пододвинул к ней два плотных, завёрнутых в пергамент рулона серого лигнина, три пачки узких вискозных бинтов, которые рвались от малейшего натяжения, и тяжёлую плоскую флягу со спиртом. – Больше нет. Начмед строго-настрого запретил выдавать сверх лимита. В Ленинграде люди на улицах от голода падают, а вы тут на фронте ещё и медикаменты требуете в тройном объёме.

– Да мы не требуем, – тихо, без злобы сказала Тоня. Она уже разучилась обижаться или злиться. Голод и постоянный холод выжгли в ней все лишние эмоции, оставив только сухую, механическую исполнительность. – У нас там люди без перевязки гниют. В живой земле лежат, в торфе.

Интендант ничего не ответил. Он аккуратно, кончиком ножа отрезал от своего пайка крошечную крошку хлеба, положил её в рот и стал медленно, по-птичьи сосать, закрыв глаза.

Тоня вышла на крыльцо школы. Снег повалил сильнее, крупные, мохнатые хлопья ложились на разбитые ступени, прикрывая серую грязь и копоть. К ней подошёл Полуянов. В руках он держал котелок, от которого поднимался слабый пар.

– На, Тоська, похлебай, – старшина протянул ей котелок. – На конюшне у артиллеристов раздобыл. Лошадь вчера осколком убило, так они её сварили без соли. Бульон один, зато горячий.

Тоня взяла алюминиевую ложку, зачерпнула мутную, сероватую жидкость, на поверхности которой плавали редкие капли жира. На вкус это было отвратительно – отдавало сыромятной кожей и дёгтем, но горячая влага, провалившись внутрь, мгновенно отозвалась приятным, покалывающим теплом в желудке. Они ели молча, по очереди передавая друг другу котелок, стоя под козырьком разрушенного школьного крыльца.

Перед ними, на площади, стояли три грузовые машины ГАЗ-АА – обычные «полуторки». Их кузова были доверху забиты трупами умерших от ран бойцов. Тела лежали рядами, раздетые до нижнего белья – форму снимали для тех, кто шёл в бой. На морозе трупы окоченели, их руки и ноги торчали в разные стороны, как серые деревянные сучья. Тоня посмотрела на них мельком, привычным, незадерживающимся взглядом. Там, в Ленинграде, откуда её призвали в августе, на улицах Володарского и Международного проспекта лежали точно такие же серые, завёрнутые в простыни свёртки. Город умирал тихо, без криков, в темноте замёрзших квартир, а здесь, на «Пятачке», он умирал с грохотом и кровью. Но суть была одна – смерть ходила рядом, ленивая, обыденная и равнодушная ко всему.

– Пора, Михалыч, – Тоня поставила пустой котелок на перила и закинула на плечо потяжелевшую санитарную сумку. – Скоро рассветет. Надо успеть дойти до заберегов, пока немцы «люстры» запускать не перестали. В темноте хоть какой-то шанс есть проскочить.

– Пошли, сестричка, – Полуянов поправил ремень автомата. – На левом берегу нас Кашкин заждался. Да и пехота, поди, новых раненых наготовила. Нам без дела сидеть не дадут.

Они двинулись обратно к реке, унося с собой тяжёлую флягу со спиртом, серые пласты древесного лигнина и мысль о том, что там, на том конце ледяного моста, их ждёт всё та же кровавая, мёрзлая земля, от которой уже невозможно было оторваться.

ГЛАВА 4: На кусочке Родины

Рассвет над Невой не принёс света. Он просто превратил глухую, угольную тьму в тяжёлые, свинцовые сумерки, замешанные на пороховом дыму и густом речном тумане. Возвращаться на левый берег было втрое тяжелее. Теперь Тоня и Полуянов шли не пустые – за спиной у старшины была привязана тяжёлая фляга со спиртом в оплетке из ивовых прутьев, а у Тони брезентовая сумка раздулась от серых, жёстких пластов лигнина и вискозных нестерильных бинтов. Этот груз казался неподъёмным, он тянул к ледяному крошеву, заставляя колени дрожать от напряжения и подкашиваться на каждом скользком торосе.

Немцы на Синявинских высотах проснулись рано. Видимо, у них сменился дежурный расчёт артбатареи, и новый командир решил пристрелять утренние ориентиры. Первые снаряды калибра 105 миллиметров легли аккурат посередине реки, там, где лёд из-за быстрого течения был самым ненадёжным – тонким, пористым, промытым снизу невидимыми невскими ключами.

– Бегом, Тоська! Накатом давай, не стой! – хрипел Полуянов, пригибаясь так низко, что его обветренный нос почти касался грязного снега, наметённого между ледяными глыбами.

Они не бежали – они скользили, падали, ползли на животе, перекатывались через острые, режущие пальцы забереги. Слева, метрах в тридцати, лёд с глухим, утробным рыком встал дыбом. Огромная зеленоватая глыба весом в несколько тонн перевернулась в воздухе, обнажив грязное, илистое дно реки, и с грохотом рухнула обратно в кипящую, чёрную пену полыньи. Тоню обдало веером ледяных брызг, которые моментально схватились на её лице жёсткой коркой. Глаза щипало от тротиловой гари, дыхания не хватало, в груди словно поселился раскалённый, колючий кусок чугуна.

Они ворвались, ввалились на левый берег, скатившись в первую же траншею, которая встретила их привычным, родным и страшным запахом: гарью, сыростью и испражнениями. Здесь, на «Пятачке», человеческая жизнь не стоила и ломаной копейки, но люди держались за этот маленький кусочек земли так, словно за их спинами был не разбитый, умирающий от голода Ленинград, а вся бескрайняя Родина. Держались зубами, штыками, вмёрзшими в грунт ногтями.

– Живые! Интенданты хреновы, притащили? – из ниши в стене траншеи высунулся боец. Его левый глаз был наглухо закрыт грязной, бурой повязкой, сквозь которую проступала желтоватая сукровица. Правым, воспалённым и диким глазом он голодно смотрел на Тонину сумку.

– Притащили. Где Кашкин? – Тоня тяжело дышала, прислонившись спиной к оплывшему глиняному брустверу.

– В сортировке. Иди скорей, сестричка, там с утра ад. Немцы от Арбузова пустили танки. Наши три тридцатьчетвёрки, что ночью на плашкоутах переправили, уже горят у карьера. Пехоту режут из пулемётов. Раненых не успевают оттаскивать, они прямо в ходах сообщения лежат, морозят кости…

Тоня, не слушая до конца, двинулась по ходу сообщения в сторону блиндажа-сортировки. Ров, в котором она ещё вчера перевязывала выборгского паренька, теперь был частично засыпан взрывом тяжёлого снаряда. Из-под свежей, комковатой земли торчал серый мысок кирзового сапога и край разбитой каски. Тоня перешагнула через них, даже не заметив – взгляд её скользил мимо, выхватывая только живых, тех, кому ещё можно было помочь.

Блиндаж Кашкина встретил её кромешным кошмаром. Внутри было так тесно, что раненые лежали в три слоя – на нарах, на песчаном полу, друг на друге. Пол был скользким от крови, смешанной с талым снегом, который заносили на сапогах санитары. Единственная коптилка чадила так сильно, что в двух шагах лица людей казались размытыми, тёмными пятнами.

Военврач Кашкин стоял посреди этого человеческого месива на коленях. Его белый халат, надетый поверх ватника, давно перестал быть белым – он был грязно-бурым, липким, пахнущим железом и смертью. Он оперировал бойца прямо на полу, подложив под его голову свёрнутую шинель. У бойца было тяжёлое осколочное ранение грудной клетки – при каждом вдохе из раны со свистом и хрипом вырывался воздух, выталкивая кровавые пузыри. Развивался клапанный пневмоторакс, парень задыхался на глазах, его лицо медленно синело.

– Тоня! – Кашкин не обернулся, он узнал её по шагам, по характерному скрипу замёрзших сапог. – Спирт давай! И лигнин! Быстро!

Тоня упала на колени рядом с врачом, на ходу срывая зубами пробку с фляги, принесённой с правого берега. Она плеснула прозрачную, пахнущую чистым медицинским покоем жидкость на руки Кашкина. Врач быстро растёр спирт по ладоням, даже не пытаясь смыть въевшуюся под ногти грязь – времени на стерильность не было.

– Держи его за плечи, – скомандовал он. – Будем шить. Бинтов нормальных нет, этот твой лигнин расползается в руках, но надо закрыть дыру, иначе лёгкое спадётся, и он готов.

Тоня навалилась всем своим весом на грудь раненого. Парень был совсем молодой, из ополченцев – на его шее ещё сохранился чистый, не засаленный воротничок гражданской рубашки, выступающий из-под форменной гимнастёрки. Он открыл глаза, безумные от боли и удушья, посмотрел на Тоню и попытался что-то сказать, но изо рта у него толчком пошла густая, тёмная кровь, заливая её руки и рукава маскхалата.

– Держи, кому говорю! Не отпускай! – кричал Кашкин, прошивая толстой изогнутой иглой края раны, пытаясь стянуть кожу и мышцы над разбитыми рёбрами.

Игла с противным, хрустящим звуком протыкала человеческое мясо. Тоня стиснула зубы так, что заболели челюсти. В её мыслях не было ни жалости, ни страха – был только холодный, злой азарт борьбы со смертью на этом крошечном, отвоёванном у реки пятачке земли. Она прижимала серые, шершавые листы лигнина к ране, чувствуя, как бумага мгновенно мокнет, превращаясь под пальцами в серую кашу, но продолжала давить, удерживая воздух внутри грудной клетки бойца.

Сверху, по накату блиндажа, пришёлся очередной удар. Брёвна затрещали, с потолка посыпалась сухая земля, засыпая открытую рану парня и лицо Кашкина. Коптилка на секунду погасла, погрузив блиндаж в полную, зловещую темноту, наполненную десятками стонов и хрипов.

– Спички! У кого спички?! – заорал кто-то в углу.

Тоня на ощупь, помня каждое движение до автоматизма, достала из кармана зажигалку, сделанную умельцами из оружейной мастерской из пулемётной гильзы, чиркнула кремнём. Крошечный, дрожащий огонёк снова выхватил из темноты лицо Кашкина – бледное, со стекающими каплями пота, перемешанного с землёй.

– Живой? – спросил врач, глядя на парня под своими руками.

Тоня приложила пальцы к шее бойца, пытаясь нащупать сонную артерию среди липкой, остывающей крови. Пульса не было. Под её ладонью была только неподвижная, чужая кожа. Парень ушёл тихо, в те несколько секунд темноты, так и не успев понять, что его мучения на этой земле закончились.

Кашкин тяжело вздохнул, поднялся на ноги, вытирая руки о подол грязного халата.

– Выносите его в ход сообщения. На его место давайте того, с миномётной батареи, у которого ноги перебиты. И несите спирт, надо парням дать хоть по глотку, кто совсем от холода загибается. Нам ещё день простоять, Тоня. Немцы сегодня злые, будут бить до темноты.

Тоня поднялась, чувствуя, как её собственные ноги наливаются свинцовой тяжестью. Она взяла флягу со спиртом и пошла по углам блиндажа. Снаружи грохот нарастал – к миномётам подключились тяжёлые орудия, бившие со стороны Пильной Мельницы. Окопная земля ходила ходуном, мелкие осыпи забивали дренажные канавки.

Когда она протискивалась мимо согнувшегося санитара к выходу из блиндажа, чтобы забрать ещё одну партию лигнина, воздух снаружи разорвался с сухим, оглушительным треском. Снаряд пробил верхний накат у самого входа.

Звука самого взрыва Тоня не услышала – её просто швырнуло лицом в глиняный пол, а в ушах возник плотный, звенящий вакуум. На секунду мир исчез, растворившись в удушливой серой пыли и запахе жжёного тротила. Когда она попыталась поднять голову, левое плечо отозвалось резкой, горячей вспышкой, словно туда ткнули раскалённым штыком.

Тоня потянулась правой рукой к воротнику маскхалата. Пальцы наткнулись на разорванное сукно ватника и что-то мокрое, быстро теплеющее. Осколок. Прошёл вскользь, сорвав петлицу с кубиками и глубоко распоров кожу у самого сочленения ключицы. Кровь тут же толчками хлынула под гимнастёрку, обжигая холодеющее от шока тело.

– Тоська! Назад, дура! – сквозь плотный ватный шум прорвался крик Полуянова. Старик уже тащил её за шиворот глубже в темноту блиндажа, матерясь и зажимая её плечо своей грязной ладонью.

Кашкин возник рядом мгновенно. Он не стал тратить слова. Сильным, точным движением хирургических ножниц он распорол остатки Тониного ватника.

– Повезло тебе, девка. Осколок на излёте, кость цела, только мясо вырвало, – выдохнул врач.

Он плеснул спиртом прямо на открытую, кровоточащую рану. Тоню выгнуло от дикой, сумасшедшей боли, из глаз брызнули слёзы, но она не закричала – на «Пятачке» кричать было некому. Кашкин взял кусок того самого жёсткого, серого лигнина, прижал его к ране и намертво, туго замотал Тонино плечо грубым нестерильным бинтом, притянув руку к туловищу.

– Сиди здесь, – приказал он, толкая её на солому. – Свободной рукой бинты держи. Сейчас пополнение придёт – сама себя перевязывать будешь. Нам ещё людей через реку тащить.

Тоня сидела в углу, прижав раненое плечо к стене блиндажа. Кровь сквозь серую целлюлозу лигнина проступила быстро, образовав грязное тёмное пятно, но боль постепенно становилась тупой, окопной. Вокруг выли ураганы, земля содрогалась, а она смотрела на свои окровавленные пальцы и знала: пока она дышит, этот маленький, пропитанный кровью кусочек Родины они врагу не отдадут.

ГЛАВА 5: Полверсты до бессмертия

Декабрьская ночь сорок первого года опустилась на Неву внезапно, словно на город набросили тяжёлое, пропитанное пороховой гарью суконное одеяло. Мороз ударил с новой, страшной силой – градусник в землянке КП батальона показывал минус тридцать пять. В такую стужу металл становился хрупким и лопался от ударов, а человеческая кожа мгновенно примерзала к стволам винтовок. Нева наконец встала, закованная в уродливые, рваные торосы, но этот лёд не принёс облегчения. Наоборот, он лишил защитников «Пятачка» последней маскировки: лодки больше не шуршали в воде, теперь каждый шаг по мёрзлому насту отзывался сухим, далеко разносившимся хрустом.

Кашкин ещё три дня назад сообщил Тоне сухим, больным голосом: 115-ю сняли с плацдарма, отвели на правый берег на доукомплектование. Из медсанбата оставили на «Пятачке» только тех, кого прикомандировали к 168-й дивизии, – Кашкин, Тоня и ещё трое санитаров. Сам Кашкин коченел от ранения обеих рук, но отказался эвакуироваться, пока на плацдарме оставался хоть один раненый. Тоня не знала, была ли в этом приказ или его собственная упрямая жестокость к себе, но она понимала: уйти сейчас – значит бросить тех, кто ещё дышал в мёрзлой земле блиндажа.

Тоня сидела на дне полузасыпанной траншеи у самого берегового откоса. Левое плечо, наспех перемотанное Кашкиным, онемело от холода и выжгло в ней последние остатки сил. Рваная рана под коркой заскорузлого, пропитанного бурой кровью лигнина дёргала тупой, непрекращающейся болью при каждом вдохе. Рука висела плетью, прикрученная к телу суровым бинтом, но правой рукой Тоня всё ещё крепко сжимала лямку своей неизменной санитарной сумки. Сумка почти опустела – на дне оставался лишь последний марлевый мешочек со сфагновым мхом и пара грязных обрывков вискозного полотна.

Блокада душила Ленинград там, на западе, зажав его в тиски голода, темноты и ледяного безмолвия. А здесь, на узкой полоске левого берега, город огрызался огнём. Немцы решили ликвидировать плацдарм до наступления сплошных заносов. С пяти часов вечера их тяжёлая артиллерия со стороны станции ломала наши блиндажи, превращая брёвна наката в щепки. Новая маршевая рота, переправленная ночью, растаяла за два часа боя у торфоразработок.

– Тоська… Слышишь, девка? – Полуянов сполз к ней по обледенелому склону.

Старшина выглядел страшно. Его каска была расколота осколком пополам и держалась на голове только за счёт грязного шерстяного подшлемника, лицо полностью покрыла чёрная копоть, сквозь которую белели только воспалённые, немигающие глаза. Автомат ППД он волок за собой по снегу – диск был пуст, патроны кончились ещё в полдень.

– Слышу, Михалыч, – тихо ответила Тоня, не поднимая головы. Губы её едва шевелились, покрытые белым налётом изморози. – Опять пехота ложится?

– Командира батальона накрыло у КП, – хрипло выдохнул старшина, хватая её за правый, здоровый рукав маскхалата. – Осколок в грудь, лёгкое наружу. Кашкин в сортировке сам ранен, у него обе руки перебиты, оперировать некому. Надо комбата за реку тащить, Тоня. Прямо сейчас. На том берегу, в Дубровке, хирурги ещё живые есть. Если за час не дотащим – хана батальону, связи-то с армией больше нет, провод перебило на середине реки. Пошли, милая. Кроме нас некому.

Тоня поднялась, цепляясь правой рукой за мёрзлую стенку окопа. Ноги, обутые в огромные кирзачи, не чувствовали земли – они казались чужими, деревянными колодками. Каждое движение отзывалось в раненом плече такой вспышкой, что перед глазами вставали багровые круги, но она перешагнула через лежащего у ног убитого бойца и пошла за старшиной.

Комбат лежал на плащ-палатке у разбитого входа в землянку. Это был капитан лет тридцати, с орденом Красного Знамени на засаленной гимнастёрке. Сейчас он был без сознания, из его открытого рта вместе с хриплым дыханием вылетала кровавая пыль, мгновенно замерзающая на воротнике шинели.

Полуянов обвязал канат вокруг углов брезента, накинул петлю себе на грудь. Тоня перехватила верёвку правой рукой, намотав жёсткую пеньку на рукавицу. Левую руку она прижала к груди, сдерживая судорогу боли.

– Ну, с Богом, Тоська. Полверсты всего. Полверсты до того берега, – прошептал Полуянов, и они вышли на лёд.

Переправа встретила их ледяным, режущим кожу ветром, который дул со стороны Ладоги. Метель крутила белые вихри между торосами, заметая следы тех, кто пытался пройти здесь до них. Нева стонала под ногами – лёд гулял, трещал, прогибался под тяжёлым телом комбата. Вокруг выли ураганы, а над головой, разрезая метельную круговерть, то и дело взлетали немецкие ракеты. В их мёртвом, фосфорическом свете лёд казался бесконечным полем боя, усеянным разбитыми ящиками, брошенными касками и вмёрзшими в ледяную толщу телами.

Они прошли двести метров, когда немцы с Синявинских высот заметили движение. По переправе ударил расчёт станкового пулемёта. Сухие, частые щелчки пуль по льду слились в единый зловещий аккорд.

– Ложись! – закричал Полуянов, но упасть не успел.

Тяжёлая пуля калибра 7,92 мм ударила старшину точно в горло. Он коротко захлебнулся, выпустил канат из рук и повалился боком на ледяной наст. Его ноги ещё несколько раз судорожно дёрнулись, выбивая белую крошку, и Полуянов затих, уставившись остекленевшими глазами в тёмное небо «Пятачка».

Тоня осталась одна. Осветительная ракета над её головой начала медленно гаснуть, погружая реку во временную темноту.

– Михалыч… Михалыч, вставай, – позвала она, ползя к нему на коленях. Но, коснувшись его лица, поняла, что старшины больше нет. Он ушёл мгновенно, не успев сказать ни единого слова.

Она повернулась к комбату. Капитан ещё дышал, его грудь судорожно поднималась под шинелью. Тоня перехватила обледеневший канат правой рукой. Раненое плечо горело так, словно его жгли паяльной лампой, повязка под ватником давно промокла насквозь и теперь замерзала, превращаясь в ледяной панцирь, который стягивал кожу.

– Нам надо… надо ползти, товарищ капитан, – прошептала она, обращаясь то ли к нему, то ли к самой себе. – Ещё немного… Там наши…

Она поползла вперёд, работая одной правой рукой и коленями. Каждый метр давался с дикой, нечеловеческой болью. Плащ-палатка с раненым комбатом цеплялась за острые края торосов, канат резал ладонь через рукавицу до кости. В голове у неё не осталось мыслей – ни о голодном Ленинграде, ни о сестре на Выборгской стороне, ни о собственной жизни, которая теплилась в её окровавленном теле под рваной рубахой лишь каким-то чудом. Была только одна задача: дотащить. Преодолеть эти проклятые полверсты среди огня и минных оторочек.

До правого берега оставалось не больше пятидесяти метров. Тоня уже видела тёмные силуэты сосен на песчаном откосе, видела вспышки наших орудий, бьющих в ответ по немцам. Ей показалось, что оттуда, из темноты леса, к ней уже бегут люди в белых маскхалатах – санитары из Дубровки.

В этот момент со стороны Арбузова прилетела последняя, утренняя мина. Она шла без свиста, бесшумно, растворившись в вое метели.

Взрыв раздался в двух метрах справа от Тони. Огненная вспышка на секунду ослепила её, а ударная волна подняла её лёгкое, исхудавшее от голода тело в воздух и швырнула на острые осколки тороса.

Тоня упала на спину. В ушах воцарилась странная, непривычная тишина. Грохот артиллерии, свист пуль, вой ветра – всё исчезло, уступив место покою. Она попыталась вдохнуть, но в груди что-то сломалось, и вместо воздуха изо рта толчком пошла тёплая, солёная кровь. Она посмотрела на свои руки: правая рука всё ещё мёртвой хваткой сжимала обледеневший канат, тянущийся к плащ-палатке комбата. Капитан был жив – взрывная волна прошла мимо него, лишь засыпав брезент ледяной крошкой. Санитары с того берега уже подбегали, их силуэты становились всё ближе.

«Успела… Дотащила», – мелькнула последняя, слабая мысль в её замерзающем уме.

Тоня закрыла глаза. Снег падал на её бледное, серо-землистое лицо, бережно прикрывая белым саваном разорванный ватник, санитарную сумку с остатками болотного мха и маленькую, честную жизнь ленинградской медсестры, оставшуюся навечно на льду замёрзшей Невы. Позади неё, над окровавленной рубахой плацдарма, разгорался суровый, холодный рассвет новой блокадной зимы.

***
Я – медсестра…

Свинцовый дождь сечёт речную гладь,
На берегу лежат одни осколки.
Мне нужно вновь ползти сквозь эту гать.
И прятаться за сломанные ёлки...

Наш Пятачок – кровавая земля,
Где каждый шаг даётся с дикой болью...
Во тьме ночной стенают здесь поля,
Пропитаны они горячей кровью...

Я сумку с марлей прячу в этот ров,
Вокруг метель и воют ураганы,
Не хватит мне сегодня добрых слов,
Чтоб успокоить ноющие раны...

Нева во льду, а ниже – полынья,
Мы держимся за маленький кусочек...
И здесь со мной – вся Родина моя,
Среди огня и минных оторочек...

Блокада душит город на Неве,
Но мы стоим, не отступая в страхе...
И мысль о жизни теплится в уме,
Над телом в окровавленной рубахе…

Я медсестра, и мой удел – бинты,
Спасать бойцов средь холода и мрака.
И проползти хотя бы пол версты,
Пока идёт жестокая атака...