Фарисейский фестиваль

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ, роман Лихолетье
Фарисейский фестиваль.





Геспериды с могучих коней Гелиоса сбрую снимали,
Когда люди, заполнив долину в землях Атланта,
Молились богам о начале сего фестиваля огромного.
Горный хребет опоясывал всех, возвышаясь, на нём же
Сидели Левиафаны сильнейшие. Один, выделяясь, красуясь

Головой ястребиной, на всех глядел хищным взглядом,
Но тело его, почти лишённое перьев, обмазано    
Нефтью и кровью, а крылья, как у ветхих рептилий жестоких,
Стремились небо покрыть безуспешно. В том небе чистейшем
Скользил, покоя не зная, сын неба, древнейший дракон,

В пасти держа небесный мандат, красно-златую кольчугу
Свою поправляя, был дружелюбен ко всем, торговать предлагая.
С юга пришёл и потомок Бхарата, на место своё воцарившись.
Тысячи рук, что из могучего тела исходят, покоя не знали
Боролись одна супротив другой, не ведая и состраданья.

Как только дракон занял место, восток опоясав,
С севера прибыв, явилась матерь могучих народов.
Соболиную мантию сняв, оружие наземь поставив
Открыла для взора златые доспехи орнаментов разных.
Поножные латы с пышнорожным оленем с одной стороны





С другой же, свернувшийся барс спокойную стать воплощал.
Пояс ревущий медведь защищал, подле которого
Девушка, плача стояла, с именем, славящим солнце.
Латы нагрудные, свидетели величайшей из битв на земле,
На коих покоился двуглавый орёл, серп, да и молот

Несущий в могучих когтях. Села великая матерь,
Всех поприветствовав ладно, стала на сцену смотреть.
Сцена великая, возвышалась над людом, которых по кругу
Сад, увядающий, с костями чернявыми рук из земли, опоясывал.
Некогда пышный, красотою забытых эпох вдохновляющий.

Люд перед сценой собравшийся, одет был в руно многоцветное,
В танце бредовом под влиянием ядов, вздёрнув руки
Молились непонятно кому, радужный флаг расправляя.
На сцену же вышли вельможи надменные, улыбку едва
Натянув, махали рукою небрежною, заняв места

На краю сцены возвышенной. За ними вышел и пастор,
Видом кабаньим, живот едва умещая под рясой,
Медленно, тело едва сподвигая, взял своё слово:
«Приветствую вас, лучшие жители цветущего сада, 
На празднике бога, который пошлёт нам великое чудо.

Но прежде, оставив молитву, приветствуйте должно наместницу
Бога в райском саду» - пастор рукой приказал
Чёрным слугам, ширму немедля раздвинуть, впустив
Тележку, на которой, дрожаще, едва стояла старуха.
Поверх лица, небрежно намазана чёрная краска

Лишь средь глубоких морщин виднелся истинный цвет
Да трупная бледность рук выдавала обманчивый образ.
Одета в одеянья со вкусом, расшито не своими камнями
Да присвоенным златом, пленила своим лишь фасадом.
Глаза давно уж потухли, не видели люда в округе.

Народ же приветствовал громко, давно уж знакомый всем образ.
Пастор взял своё слово: «Истинно верующие, жители рая!
Сегодня явились мы в своём единеньи, дабы узреть
Да услышать, современное чудо – непорочное зачатье мужчины!»
Толпа ликовала, махая флагами, на смартфоны снимая.





«Сами же вы рассудите, ежели образ наш, созданный богом,
Волей своей наделён, а воля нас тянет к свободе,
Так есть ли в том умысел божий?» пастор народ вопросил.
«Да есть, о великий учитель! Мы истинно с вами свободны!»   
Пастор, едва улыбнувшись, своё повествованье продолжил:

«Так ежели разум, наделенный свободой, склоняет нас
К поиску счастья, и счастье находим мы в неге желаний,
Телесного наслажденья, есть в этом воля от бога?»
«Да, о великий учитель! Ты истину всем нам глаголишь!»
Пастор, всё более духом воспряв, держал своё слово:

«Так ежели смысл этой жизни, в поиске неги желаний,
Если мы созданы, чтобы алканью своему потакать,
Ведь это ниспослано богом, ведь в этом наше стремленье,
Как можем мы счастья лишать, навешивая ярлыки из полов?
Ближних любить предначертано древними, так давайте возлюбим!

К чему все границы дурные, природы, ведь воля важнее.
Мужчина мужчину пусть да возлюбит, женщина женщину!»
Толпа ликовала руки вздымая, прося продолженья.
«Рамок свободы не существует, так воля ведь нам позволяет!
Человек первее всего, за тем уже пол, что природой навязан!

Так можем ли мы, дурную природу, себе подчинять?
Можем использовать что создал специально для нас всемогущий?»
Толпа восклицала немедля – «Да! Бери всё что хочешь!»
«Так вместе отринем условности злые, ухватим свободу!
Наконец мы решили, что нет нам границ и полов окаянных!

Любой, что мужчиной себя назовёт – достоин презренья!
Любой, что напомнит о различьях природных – отменим немедля!
Такие презренные, отсталые мысли приводят в дикое время,
В то время, где люди как скот размножались, используя тело,
Не знали о воле и истинной мере любви – всесвободы!

Истинно вам я глаголю – пусть дети решают
Кем стать им, пусть пол свой меняют, презрев прихоть
Природы, угнетающей разум и волю, данную богом!
Не смейте противится воле народа, пусть в школах
Дают им лекарство, данное мною, наместником бога»

Толпа ликовала, в блудном угаре друг друга лаская.
Немедля в соцсети постили заветы нового мира,
А всех, кто имел несогласье, тотчас отменяли всецело.
«Сегодня мы станем очевидцами чуда, которое всем
Вам докажет истинность слов что звучали со сцены!

Взрослый мужчина, непорочно, одиноким родителем станет,
Тем самым докажет – нет пола на свете, есть выбор и воля!
Non nobis, domines, non nobis, set momini tuo da gloriam!»
Пастор приказы отдал, и сцена вмиг изменилась,
Алтарь появился, что мантией скрыт, толпа расступилась.

В самом конце одиноко стояла Мария прелестная.
Дивной красою от всех отличаясь в фестивальной округе.
К ней подошли служители культа, схватили за руки.
Сил не имея к сопротивленью, Мария помощь просила,
Но люди делая вид что не слышат, друг с другом общались.

Повалив на тележку, служители культа Марию связали,
Рот тугою повязкой стянули, чтоб не было крика,
Затем взяли шприц с веществом непонятным, иглою
Пронзили вену в руке и ввели содержимое быстро.
Мария боялась, тело её всё дрожало и билось.

Мгновенье спустя, тело начало вдруг меняться:
Ноги сперва огрубели, покровом волос всю кожу
Покрыло, нежно-младая грудь растворилась бесследно
Руки крепкими стали, лицо же покрылось щетиной
И голос в миг огрубел. Пастор взял своё слово:

«Вот же мужчина, кто откроет нам тайны рожденья!
Приветствуйте стоя, ликуйте, новый мир наступает!»
Толпа ликовала и только вельможи, гулко смеялись,
Дорогое вино, попивая и так меж собой говорили:
«Чтоб род людской сразить бичом тяжелым, мечтали

Мы чтоб пол был отменён, наш адский план о существе
Бесполом, в мечтаньях рынка воплощён! На прибыли смотрите,
Сколь быстро суммы все растут! Товары поскорей
Производите, везите и тащите не то спрос вдруг пропадёт!
Ну что вы господа, смотрите, что придумано на днях – деривативы!

Теперь наш прибыли поток неиссякаем день и ночь!
Но кто же риск несёт за это? Обеспеченье что?
Налоги сих презренных, не ведающих, которым не дано
Постичь секреты рынка, им только радость подавай.
Так пусть и платят сами, у нас товары покупая

Нам лучше видно, нам лучше знать, как развивать планету!
Удел рабов же строить пирамиды для мудрых повелителей»
Диалог прекратив, тщеславные снобы, праздник продолжили.
Смех тех вельмож тонул в глубинах народных ликований,
Всех хором рады были, но по-своему: одни свободе

Мнимой, несвободной, другие же пьянящей власти ненасытной.
      «Ведите сюда, алтарь уж заждался» пастор тот вновь
Взял своё слово, горящую похоть едва сокрывая.
Марию на алтарь уложили, оставив нежное платье.
Раздвинув ноги, закрепив их в оковах, оставили деву.

«Я вас прошу о молитве, могучий народ, бога
Зовите! Путь явит для нас велико-эпичное чудо!»
Пастор, затворив алтарь, разделся, обнажив тело
Дурное, едва не трясущееся в огне вожделения дикого.
Нежданно, преступленью не дав совершиться, земля содрогнулась!

Пастор злость не скрывая, едва естество прикрывая
Тот час вышел и увидел, как левиафан, пришедшая с
Севера, спокойно встала и к себе обратно пошла.
«Как смеешь ты таинство божье так нагло прервать?
Богоотступница, бесчеловечная мысле-преступница, наглая женщина!»

Весь люд, испугавшись замолк, вельможи кричали и злились
«Нет ей роли в нашем мире, жаждет разрушить!
Если не сядешь на место, что указано было,
Немедля постигнешь горечь утраты финансовой неги.
Не станет и средств у тебя на жизнь удалую преступница!»

В тот же момент, ястреб измазанный нефтью и кровью
Пронзительно крикнул, угрожающе прыгнув, ветер поднял.
Женщина остановилась и громогласную речь начала развернувшись:
«И тебя не минула уродская участь, что алчные черти
Творили с твоими предшественниками, дитя чванливого бахвальства.



И пастора натравят на народ, лишь бы инфернальный смрад
Из уст людей сочился, как у борова, что лижет
Пятки сатаны. Ну что же, нападай коль хочешь, да не медли».
Тишина воцарилась, все ждали напасти, великой войны.
«Не станешь смазливый, ведь знаешь, что смерть всех постигнет.

И в этой битве победителя не будет, а умирать за ересь
Не станешь, ведь жизнь дороже и честь неведома тебе.
Дитя бессовестных пороков, возмужай и волю обрети!
Не видишь разве, как используют тебя да выкинут надменно,
Как только ты силушку утратишь, как предтечи твои».

В той женщине не было страха, полны решимости мысли,
Смотрела внимательно, ясно, не давая прокрасться и страху.
      Пастор, объятый яростью буйной, взял своё слово:
«Нет места в будущем мире таким вот отсталым!
Ты жаждешь людей подчинить своими запретами!

Ты волю презираешь народную, права человека преследуешь!»
Люди молчали в смятеньи, гром вдруг раздался
      С небес крупные капли дождя вмиг полились.
      Руно, что люди несли на плечах, вдруг цвет
      Потеряло, радужный флаг стихии подвластно начал
      

      



      Стекать, оголяя ещё не забытый орнамент свастики подлой.
«Туебень чванливый! Как много лживой мерзости тлетворной
Из уст твоих выходит. Псевдо свободные люди, очнитесь!
      Все их заботы о личной угоде, пол мира утопят в крови
И бровью не дрогнут, слепо уверенны в своей правоте,

В особом пути уготованным богом. Их время прошло».
В тот же миг, небо пронзил огнеревущий кинжал,
Который пустила она, свергнув тиару высокобогатую
      С пастора речи ущербной, и взор отворила для всех
На гниющую голову, что плотоядные черви давно поедают.

Мария прекрасная испугавшись ревущего грома кинжала,
Глаза затворила, открыв же прелестные темноокие очи
Увидела образ вернувшийся, чистый, а люди исчезли.
      Пустая земля, завядшие колючие розы и черные кости,
Сцена напомнила старый музей, с экспонатом одним -

По средине стоящей, уже не дышавшей, черно покрашенной,
Увядше-засохшей былой королевой. Поднявшийся ветер
Вихрем поднял истлевшие остатки и бросив разбил,
Оставив дымящийся пепел, веса уже не имевший.
Закончился сон, и Мария проснулась немедля.