12 04. На посту

       Поскольку в Штатно-должностном списке я числился на сержантской должности, в караул меня назначили на так называемый «сержантский пост» до компании к санинструктору роты сержанту Андрееву. Этому нехорошему человеку, этому Евгению Васильевичу, где-то втемяшили мысль будто я произошел от обезьяны, под её воздействием он нашел весьма подходящим для дружеского обращения слово «макакушка». Мне пришлось долго вспоминать, от какой человекообразной обезьяны произошел сержант Андреев, и в конце концов я изобрёл для него слово Гиб-боша. Так и сошлись на просторах Гванистанщины Макакушка с Гиббошей.
В караульном помещении сержант Андреев самым бесцеремонным образом прервал мои глобальные думки о сущности бытия: 
 - Макакушка, мне будет скучно без тебя на посту ночью, позвони на стационарный телефон, когда начкар свалит или уснёт.
  - И чё будет, если я позвоню?
  - А я тебе песенку спою.
  - Ла-а-адно. – Промычал я. Мне даже интересно стало, как это он мне споёт. И какую, собственно, песенку.
       Вечером, начкар Старцев, в самом деле, куда-то свалил (убыл по служебной надобности), и я пристроился к черному эбонитовому телефонному аппарату. Снял «трубу», крутанул «заводную» ручку, такую, как у мясорубки, только поменьше. Вжик-вжик-вжик. Из эбонитовой трубки раздался голос:
 - Алё? Четвёртый пост слушает.
 - Это не ты слушает. Это я слушает. Где моя песенка?
Не прошло и пяти секунд, как Макакушка с Гиббошей запели по служебному телефону песенку Аллы Пугачёвой «Журавлик».
       В означенном музыкальном произведении нам очень нравились полные романтики слова про голубое небо, и ещё там был красивый припев, мы завывали его в хриплый эбонитовый телефон, как два завывателя воздушной тревоги:
 - А-а, возьми с собой! - Гиббоша завывал на посту, Макакушка - в караульном помещении.
       Ничего более тупого насчёт текста и поступка придумать было невозможно, ведь Уставом постовой и караульной службы напрямую запрещено исполнять песни, танцевать и играть на музыкальных инструментах. И, конечно же, запрещено напрягать без особой надобности средства связи между караулкой и постами. Почему нам никто не надавал по башке?  Ладно, Начкара в тот момент не присутствовало на месте, он расстрелял бы нас, если бы застал за подобным занятием. Но остальные присутствующие почему ничего не сделали?  Получается, помощник начкара, разводящие сержанты и старослужащие солдаты оказались такими же раздолбаями, как Макакушка с Гиббошей. Другого объяснения случившемуся происшествию не предвижу.
По завершении концерта в служебный телефон, пришла моя очередь маршировать на пост. Прибыл туда я по полной темноте, ну правильно, если в 17 часов провели развод караулов, то через две смены, то есть через четыре часа, на Панджшерском дворе наступила тёмная ночь.
       Разводящий привел меня на пост, забрал оттуда Женьку Андреева и подался прочь с остальными действующими лицами смены. Остался я совсем один со своим ручным пулемётом. Лишь горный ветер завывал в колючей проволоке, дабы мне служба мёдом не казалась.
       Вокруг меня торжествовали темень и холод. Обмундирован я был в ватные штаны, ватный же бушлат, бронежилет и каску. Каску и броник ветер не продувал, это мне очень понравилось, зато ватные штаны буйство природы пронизывало насквозь. Мне было хреново, но продержаться требовалось всего-то два часа, не всю ночь напролёт, как на Зубе Дракона, а каких-то несчастных сто двадцать минут. За столь незначительный промежуток времени советскому солдату ничего не сделается, тем более, можно было ходить, греться. Вот я и принялся ходить между рядами колючей проволоки с ручным пулемётом наперевес, грелся, убеждал себя, будто жить можно.
       Долго загоняться навязчивой мыслью про собачий холод было глупо, я решил переключить внимание на окружающую обстановку.
       Вот тут и вплыли в моё поле зрения горы. Бесконечными тёмными громадинами возвышались они на фоне звёздного неба. Их мрачные, угрюмые силуэты вселяли в сердце чувство страха и благоговения. Они манили к себе и отталкивали одновременно. Их мощь казалась монументальной, как звон колоколов. Небо выглядело необъятным, но мне захотелось его обнять. Яркие, огромные звёзды Афганской ночи подсвечивали очертания жутких монстров, застывших под волшебным светом ледяных глубин Млечного Пути. Посреди этого могучего, бесконечного великолепия стоял я – букашка малюсенькая, песчинка в утробе Вселенной.
       Именно так надо встречаться с Гиндукушем, без посторонних. Они вечно устраивают вокруг тебя суету, требуют получить боеприпасы, или таскать брёвна, или копать лопатой. Посторонние мельтешат, отвлекают внимание, поэтому с Гиндукушем надо уединяться отдельно ото всех. Присутствовать на встрече нужно лично. Никакие фотографии, никакие видеосъёмки не смогут передать величие и мощь Океана Гор. С ним надо побыть один на один, ощутить могущество природы, прочувствовать, как пробежал холодок по спине от восторга и ощущения себя маленькой щепочкой в каменном океане. Надо стать этой одинокой щепочкой, осознать, как буянит природа, а буянит она так, что у тебя дыхание от восторга перехватывает. И от холода тоже.
       По мнению кого-то из мудрых, рассвет наступит лишь когда ты отпустишь ночь, я знал данную мысль и воспользовался ею, не успел промёрзнуть и до половины, а за мной уже пришел разводящий и сменил с поста.
       Потом я спал в комнате отдыхающей смены с раскрытым воротом и закрытым ртом. Мне ничего не снилось. В карауле всегда ничего не снится. Ты только успеваешь откинуться на кушетку и закрыть глаза, а разводящий сержант Абдувалиев уже подаёт команду:
 - Третий смэна! Кончай ночеват!
После данной команды наступает утро, приходит пора слезать с топчана.
       В тот день, сразу с наступлением утра, Руху обстреляли душманы. На Четвёртом, на моём посту, для таких делов имелся блиндаж, ясен пень, я им воспользовался, когда начался обстрел, а на Третьем посту, на артиллерийском складе, блиндаж по какой-то причине не предусмотрели. После окончания обстрела, Ахмед прибыл в караулку, закурил начал ржать и рассказывать:
 - Стояли мы с Мазыком на парном посту на артскладе. Тут по нам снайпер как начал хренячить! Оттуда, где свалка подбитой техники. Мы с Мазыком приняли упор лёжа, залегли в колее, а там пылища такая, вся колея засыпана. Тут смотрим, шурует УАЗик Кэповский. Ип-степ-ствен-но, в УАЗике оказался лично сам Кэп. Подъехал он, увидел, как часовые лежат на земле, вылез из УАЗика и начал орать на нас! - «Вы чё, на курорт приехали? Как вы на посту службу несёте? Это что за лежбище мне тут устроили»! и всё в таком духе. А в это время ему прямо под ноги разрывным БАХ! Ясен перец, Кэп принял упор лёжа рядом с нами. В соседнюю колею на пузо шлёпнулся, вжался в пыль, голову обхватил сверху руками, а я ему говорю так вежливо: - «Товарищ подполковник, разрешите обратиться? Почему Вы лежите в пыли?» Вот это был прикол! Кэп там зубами скрипел, кряхтел, аж стонал от злости, но не встал. Побоялся. А потом УАЗик его объехал, загородил от снайпера, Кэп на карачках вполз в открытую дверцу и водила умчал его по колдобинам, мимо дороги, чтобы нас с Мазыком не раздавить.
       Весьма «весёленьким» получился мой первый караул в Рухе, он коренным образом отличался от караула на территории Союза. Насколько память мне не изменяет, в положениях Устава зафиксировано: часовой - это вооружённый караульный, выполняющий боевую задачу по охране и обороне порученного ему поста. Самое козырное слово в этом предложении «боевая задача». На территории Союза данный тезис солдатам давали прочувствовать по всей строгости и справедливости. Первый раз я заступил в караул в городе Термезе, охранял Выплатной Центр гарнизона, такое место, где типа деньги лежат. На пост меня снаряжали как лётчика-космонавта Советского Союза для полёта на Луну. Автомат проверили, пощупали, помацали-поклацали. Патроны пересчитали вытянутым пальцем, придирчиво осмотрели мою одёжку, невзирая на то, что пост находился внутри глухого высоченного забора, где мне предстояло шастать в тёмное время суток. Но всем было пофиг, как грицца – никого не «клювает», в тёмное время или в светлое. Часовой должен быть отутюжен, значит он будет отутюжен. Верхний крючок должен быть застёгнут, значит будет застёгнут! После такого придирчивого подхода, солдат на посту всеми фибрами своей чувствительной души ощущал ответственность и торжественность вверенной ему боевой задачи. После «советского» караула я угодил в караулку «афганскую, в Баграме. Там произошли мои первые удивления и приключения. Началось всё с подачи командира дивизии генерала Логвинова, из-за которого нас продержали в караулке почти полтора месяца бессменно, а это не по Уставу. Как говорят пацаны, призванные из Узбекистана - «так нэ палёжена»! Вот тут и расстегнулся первый крючок на воротнике гимнастёрки. Если генерал нарушает Устав, значит и солдат поступит аналогично, причем достаточно быстро, не извольте, как говорится, сумлеваться. Расстёгивай крючок, во;ен, показывай всем, насколько тебе наплевать на собственные обязанности.
       В качестве второго расстёгнутого крючка сработал тот факт, что на пост бойцы заступали не с автоматом и примкнутым штык-ножом, а со своим штатным оружием. Да плюс ко всему, патронов было к тому оружию без счёта, а это тоже критическое нарушение Устава. Если часовому выдать патроны не под счёт, никто потом не сможет узнать стрелял боец на посту куда-нибудь или не стрелял. Соответственно, раз никто не мог проконтролировать, бойцы начали стрелять в разные стороны на постах, от нехрен делать. Затем додумались уменьшать пороховые заряды в патронах, чтобы в караулке не услышали выстрелы. От этого начали застревать пули в стволах у автоматов. Один придурок умудрился отсыпать из патрона порох чрезмерно, и пуля засела в самом конце ствола АК-74. Принесли этот АК в располагу, замполит отобрал его, обозвал всех недотёпами, зарядил патрон без пули, и сказал, мол, сейчас покажет всем дуракам, как надо ремонтировать автоматы. После чего произвёл выстрел в сторону Афганского яркого солнца. От выстрела пороховые газы упёрлись в застрявшую пулю, а там сила трения покоя оказалась гораздо выше силы трения скольжения, газы от безысходности направились в газовую камору, и со всей пролетарской яростью передёрнули затворную раму. Заклёпки отпрыгнули от ствольной коробки в разные стороны, как блохи от наскипидаренного бобика. Прямо при всех, прямо в руках у замполита.
В тот день, в Баграме, мне показалось, будто невозможно достичь бо;льшего разгильдяйства при несении караульной службы. Следующим шагом по дискредитации военной службы мог бы стать автомат, воткнутый штыком в крыльцо караулки, на прикладе должна болтаться каска, а в каске валяться записка «Все ушли домой».
       В населённом пункте Руха мне удалось принять участие в рекордно разгильдяйском карауле. На территории Советского Союза боец брал в руки автомат и начинал испытывать торжественный трепет, так как заступал на пост для выполнения боевой задачи. На территории Афганистана, в Рухе, боец возвращался с настоящей боевой задачи, приходил в караулку и начинал испытывать приступ торжественного разгильдяйства. Он находился не в диких горах, а в пункте постоянной дислокации, ему предстояло торчать на свежем воздухе не десять дней подряд, а всего два часа. На посту он находился на позиции, ограждённой несколькими рядами колючей проволоки, а не сам-на-сам со стихией и злыми душманами, посему служба в караулке воспринималась как баловство, и превращалась в баловство. Так уж устроена солдатская нежная психика.