двор 6 трещины

Глава 1. Август. Жаркий полдень
Август 2021-го ударил последней, самой злой жарой. Асфальт дымился, воздух дрожал над крышами, и даже берёзы — те самые, петровы, побелённые, ухоженные — опустили ветви, будто сдались. Петр стоял у прилавка на рынке, вытирал пот со лба и думал не о помидорах.

Он думал о Вере.

Она приехала снова — на весь август. Сказала: «Мама болеет, я остаюсь». И осталась — светлая, высокая, в летних платьях, которые она носила так, будто родилась в них. Гладкие, длинные ноги. Шикарный бюст, который невозможно было не замечать — ни ему, ни покупателям, ни прохожим. Вера стояла за прилавком рядом с Асей, и контраст был разительным: маленькая, худая, в парике — и высокая, полногрудая, с пшеничными волосами.

Петр думал о ней вечерами. Лежал на диване, в темноте, и представлял. Не Юлю — Юля была постоянной, фоновым шумом сердца. Вера — новая. Неизведанная. Он закрывал глаза и видел её: светлые волосы, голубые глаза, гладкие ноги, которые она закидывала одна на другую, когда сидела. Видел, как платье натягивается на груди, как ткань обтягивает бёдра. Мысленно стягивал его — медленно, как обёртку. Потом — бельё. Потом — трусы. И она стояла перед ним — голая, светлая, мягкая, не такая, как Юля. Юля — худая, тёмная, острая. Вера — полная, тёплая, мягкая. И он хотел обеих. Одной — умом, другой — телом. Или обеих — и умом, и телом. Он не мог разобраться. И не мог перестать.

Глава 2. Август. Две сестры
Однажды Вера и Юля появились во дворе одновременно. Петр сидел на лавке, и сердце его раздвоилось — как река, которая встречает камень и расходится на два рукава.

Вера шла от остановки — в белом платье, с сумкой, с солнцем в волосах. Юля выходила из подъезда — в тёмном, с Буки на поводке. Две сестры. Две противоположности. Две женщины, от которых у него перехватывало дыхание.

— Привет, Петр, — сказала Вера, садясь рядом. Платье задралось, и он увидел её бедро — гладкое, белое, с лёгким загаром. Он отвёл глаза.

— Привет, Петр, — сказала Юля, подходя. Буки ткнулся в его колено. Юля была в шортах и майке — худые ноги, острые ключицы, короткие тёмные волосы. Он посмотрел — и снова перехватило.

— Привет, — сказал он обоим. Голос хрипел.

Вера посмотрела на Юлю, Юля — на Веру. Сёстры. Не похожие. Но — родные. И обе — асины. Обе — не его. Одна — замужем. Другая — разведена, но недоступна. Обе — недоступны.

— Мама спит, — сказала Юля. — Я приготовила обед. Вера, иди ешь.

— Иду. Петр, пойдёшь?

— Нет. Спасибо.

Вера ушла. Юля осталась. Буки лаял на голубя. Юла села рядом с Петром — близко, ближе, чем обычно. Он чувствовал её запах — цветочный, тёплый, и от этого запаха внутри всё горело.

— Петр, как ты?

— Нормально.

— Вера говорит, ты на неё заглядываешься.

Петр вздрогнул.

— Что?

— Вера. Говорит. Что ты. Заглядываешься. На неё. Это правда?

— Я… нет. Не заглядываюсь.

— Заглядываешься. Она мне сказала. «Мамин напарник смотрит на меня, как на помидор на прилавке». Это её слова.

— Юля, я не смотрю на твою сестру, как на помидор.

— А на меня — как на что?

Он замолчал. Потому что ответ — «на тебя — как на всё, что я хочу и не могу иметь» — был невозможен. Нельзя сказать такое замужней женщине. Нельзя — даже думать. Но он думал. И молчал.

— Вот, — сказала Юля. — Молчишь. Значит — заглядываешься. На обеих. На неё и на меня.

— Юля, я…

— Не надо. Не объясняй. Я знаю. Давно. И Вера знает. И мама знает. Все знают, Петр. Все.

Она встала, потянула Буки и ушла. А Петр сидел на лавке, и внутри было пусто. Не от обиды — от правды. Она сказала правду, и правда жгла.

Глава 3. Август. Бизнес растёт
Бизнес, тем временем, рос. Ася — неутомимая, упрямая, вечная — придумала новую схему: закупать больше, продавать дешевле, но быстрее.

— Смысл — в обороте, — объясняла она, рисуя схему на салфетке. — Мало — быстро. Много — тоже быстро, но дешевле. Берём двадцать кило помидоров вместо десяти, по тридцать рублей, продаём по сорок вместо сорока пяти. Маржа меньше, объём больше. Чистая прибыль — выше. Понимаешь?

— Понимаю. Но двадцать кило — это тяжело. Грузить, возить, таскать…

— Вот. Ты и таскай. Ты — сильный. Я — умная. Разделение труда.

— Ася, я уже таскаю. И двор, и овощи, и прилавок, и термосумку…

— И что? Молодой, здоровый. Потерпи. Бизнес — не прогулка. Бизнес — это пот, кровь и груз. Ты — груз. Я — мозг. Команда.

Петр молчал. Ему надоело. Надоело быть грузом. Мозгом. Руками. Мальчиком на побегушках — у Аси, у ЖЭКа, у рынка. Он чувствовал, как внутри накапливается что-то тяжёлое, давящее, как камень, который ложится на грудь и не даёт дышать.

— Ася, может, не надо двадцать кило? Может, хватит десяти? Мы и на десяти зарабатываем.

— На десяти — зарабатываем. На двадцати — заработаем вдвое. Логика.

— Логика — ваша. А спина — моя.

— Спина — лечится. Упущенная выгода — нет. Терпи.

— Я устал терпеть, Ася.

— Устал — отдохни. Но — после. Сначала — двадцать кило. Завтра едем в пять. Вставай в три.

— В три утра, Ася? Опять?

— Опять. Бизнес не спит. Бизнес — встаёт. И ты — вставай.

Глава 4. Август. Трещина
Трещина наметилась не сразу. Она ползла тихо, как трещина в стекле — сначала тонкая, едва заметная, потом — глубже, шире. Петр чувствовал её, но не мог назвать. Не ссора, не обида — что-то другое. Ася перестала быть той Асей, которую он знал. Той — после примирения, после луны, после «ты мой сын». Она стала прежней — командиром, деспотом, генералом. Но хуже, потому что теперь — болела. И болезнь давала ей право — в её глазах — на всё. На команды, на капризы, на дерзость.

— Петр, неси сумки. Петр, грузи. Петр, поставь. Петр, отнеси. Петр, сходи. Петр, подожди. Петр, иди.

Он слышал это каждый день, с утра до вечера, и каждое «Петр» падало, как камень, на плечи, которые и так гудели от усталости.

Однажды, когда он грузил двадцать кило помидоров в багажник и спина ныла так, что хотелось выть, Ася сказала:

— Поторапливайся. Рынок не ждёт.

И он ответил — не грубо, но твёрдо:

— Ася, я не лошадь.

— Кто ты?

— Человек. Усталый. С больной спиной. С двором, который тоже ждёт. С ЖЭКом, который ругается. И с вами, которая командует.

— Я не командую. Я — организую.

— Одно и то же.

— Не одно. Командир — приказывает. Организатор — направляет. Я — направляю. Тебя — к прибыли. К чему ты ещё хочешь, чтобы я тебя направляла? К лени?

— Ася, я не ленивый. Я — усталый.

— Усталость — это временно. Бедность — постоянно. Выбирай.

Он не ответил. Захлопнул багажник, сел в машину, завёл. Ася села рядом. Поехали. Молча. Трещина — росла.

Глава 5. Август. Ночное
Ночью, дома, лежа в темноте, Петр снова думал. Не об Асе — о Вере. И о Юле. По очереди. Вместе. Он не мог остановиться.

Сначала — Вера. Он закрывал глаза и видел её: светлые волосы, рассыпанные по подушке. Голубые глаза, которые смотрят снизу вверх. Гладкие ноги, обнимающие его бёдра. Грудь — крупная, мягкая, тёплая, которую он целовал — в воображении, в темноте, сжимая подушку. Он стягивал с неё трусы — мысленно, медленно, по белой ткани, по гладкой коже, и она поднимала бёдра, помогая, и шептала: «Петр, ты забавный. Ты забавный, и я тебя хочу». Это были Юлины слова, но Верин голос. И он не понимал — кого хочет. Обеих. Сразу. По отдельности. Не мог разобраться.

Потом — Юля. Тёмная, худая, с острыми лопатками. Он видел её на скамейке, в шортах, с мокрыми волосами. Стягивал майку — тонкую, белую. Потом шорты. Потом трусики — чёрные, тонкие, последнее. И она стояла перед ним — худая, тёмная, с выступающими рёбрами и впалым животом, и смотрела — не насмешливо, а серьёзно, и говорила: «Петр, я никуда не уйду». И он обнимал её — осторожно, как что-то хрупкое, и она не отстранялась, а прижималась, и…

Он перевернулся, ударил кулаком по подушке. «Хватит. Хватит. Они — не твои. Ни одна, ни другая. Юля — замужем. Вера — чужая. Ты — дворник. Дворник, который режет руны и торгует картошкой. Хватит».

Но хватит — не получалось. Он засыпал с ними обеими и просыпался — с ними же. И шёл на работу. И снова грузил. И снова ждал. И снова трещина — росла.

Глава 6. Август. Ссора
Ссора случилась двенадцатого августа, в четверг. Петр вернулся с рынка, усталый, потный, злой. Ася сидела на скамейке и ждала — как всегда. Но в руках у неё был не чай, а новый список. На трёх листах.

— Петр, — сказала она, — садись. Я составила план расширения.

— Расширения? Какого?

— Бизнеса. Мы берём не двадцать, а сорок кило. И не только овощи — фрукты. Яблоки, груши, сливы. И зелень — укроп, петрушка, базилик. И грибы — если найдём оптовика.

— Ася, сорок кило — это две машины. У меня одна.

— Возьмём вторую. Арендуем.

— На какие деньги?

— На прибыль. Мы зарабатываем достаточно. Реинвестируем.

— Ася, я не могу. Физически. Двор — утром, рынок — днём, лавка — вечером. Я сплю четыре часа. Ещё сорок кило — и я не сплю вообще.

— Не спишь — значит, работаешь. Бизнес требует жертв.

— Жертв? Я — жертва? Моя спина, моё время, моё здоровье — жертва?

— Петр, не драматизируй. Все работают. Все устают. Я — работаю. С раком. А ты — здоровый. Чем ты недоволен?

— Тем, что вы commanding! Тем, что я — мальчик на побегушках! Неси, грузи, вози, вставай, иди! Я — не грузчик. Я — напарник. Партнёр. А вы обращаетесь со мной, как с Игорем!

Он сказал это — и замолчал. Потому что имя вырвалось раньше, чем он успел остановить. Игорь. Который выполнял все приказы. Который не спорил. Которого больше не было.

Ася побледнела. Не от болезни — от обиды.

— Как с Игорем?

— Я не это имел в виду…

— Нет, это. Ты имел в виду именно это. Игорь — послушный. Игорь — исполнитель. Игорь — мальчик на побегушках. И я — к тебе так же. Вот как ты думаешь?

— Ася, я…

— Нет. Не «Ася». Анастасия Андреевна. Если ты сравниваешь меня с тем, как я обращалась с Игорем, — значит, ты не понял ничего. Ничего. Игорь был — друг. Ты — сын. Или был сыном. Теперь — не знаю.

Она встала, тяжело, опираясь на перила. Парик сбился, руки дрожали.

— Анастасия Андреевна, подождите…

— Не подожду. Иди домой. Сегодня — без лавки. Без чая. Без меня.

Она ушла. Дверь захлопнулась. Петр стоял один. Трещина — треснула.

Глава 7. Август. Одиночество
Вечер был долгим. Петр сидел на лавке — один, без Аси, без чая, без разговора. Фонарь жужжал, мошки кружились, двор был пуст. Он чувствовал себя — выкинутым. Не из дома — из жизни. Из маленькой, асиной жизни, которая стала его за два года.

Юля не пришла. Вера не вышла. Буки не лаял. Только тишина, тяжёлая, как свинцовая.

Он достал телефон, набрал Асин номер. Гудки — длинные, бесконечные. Не ответила. Ещё раз — не ответила. Ещё — отключён.

Петр положил телефон в карман, откинулся на спинку лавки, посмотрел в небо. Звёзды — мелкие, далёкие, холодные. И где-то там, за окном третьего этажа, — Ася. Сидит одна, в своей квартире, с часами, которые тикают, и рунами на полке, и обидой, которая — как рак: ест изнутри.

«Она больна, — думал он. — Она — больна, стара, одинока. Командует, потому что боится. Злится, потому что боится. А я — я что? Я — обиделся на больную женщину. За сорок кило помидоров. За список. За «неси». Стыдно. Стыдно, Петр».

Но стыд — не erase обиду. Обида — была. Реальная, тупая, ноющая. Он устал. Устал быть нужным всем — Асе, двору, ЖЭКу — и не нужным никому. Ни Юле — у неё Андрей. Ни Вере — у неё своя жизнь. Ни Асе — у неё дочери, квартира, наследство. А он — Петр. Дворник. С граблями и рунами.

Глава 8. Август. Завещание
На следующий день Ася вышла. В парике, в шубе (хотя было жарко — она мёрзла всегда, после химиотерапии), с лицом каменным. Села на лавку. Не рядом с Петром — на другой конец.

— Ася, — сказал он.

— Анастасия Андреевна.

— Анастасия Андреевна, я виноват. Вчера — виноват. Не должен был сравнивать.

— Не должен. Но — сравнил. И знаешь, что самое обидное? Ты прав. Я командую. Всегда командовала. И тобой. И Игорем. И дочерьми. И двором. Это — моя природа. Я не могу иначе. Но — могу попытаться.

— Ася…

— Не «Ася». Анастасия Андреевна. Я сегодня — не Ася. Сегодня — Анастасия Андреевна. Серьёзная. И у меня — серьёзное.

— Серьёзное — что?

Она помолчала. Долго. Смотрела не на него — мимо, на берёзы, на клумбу, на двор, который был её домом сорок лет.

— Я завещала квартиру. Дочерям. Юле и Вере. Поровну. Юрист оформил, нотариус заверил. Квартира — им. Не тебе.

Петр замер. Сердце остановилось — на секунду, на вдох, на вечность.

— Что?

— Квартира — дочерям. Ты — не наследник. Не претендуй. Не надейся. Я — не дура. Я знаю, что ты рядом. Знаю, что помогаешь. Но квартира — семейная. Дочерям.

— Ася, я… я не претендую. Я — что? Я — на что претендую? Я — дворник. У меня — свой двор, свой дом, свои руны. Мне — ваша квартира не нужна. Я…

Он не мог говорить. Не потому что хотел квартиру — не хотел. Никогда не думал об этом. А потому что она сказала это — как удар. Как пощёчина. Как: «Ты — не семья. Ты — чужой. Близкий, но чужой».

— Анастасия Андреевна, я никогда не думал о вашей квартире. Никогда.

— Ну вот. Хорошо. Теперь — точно знаешь. И я — знаю. Всё по-честному.

Она встала и ушла. Медленно, тяжело, опираясь на перила. Петр сидел на лавке, и внутри было — пусто. Не обида. Не гнев. Пустота. Как будто из него вынули что-то — не материальное, не квартиру — а веру. Веру в то, что он — свой. Что он — семья. Что он — не мальчик на побегушках, а сын.

«Она боится, — думал он. — Она умирает и боится, что чужой заберёт квартиру. Она защищает дочерей. Это — правильно. По-матерински — правильно. Но — больно».

Глава 9. Август. Прощение
Три дня они не разговаривали. Петр работал — двор, рынок, лавка. Но без Аси. Без чая. Без разговора. Без «Ася». Она не выходила. Он сидел один.

На четвёртый день он не выдержал. Поднялся на третий этаж, позвонил. Дверь открыла Юля — удивлённая, встревоженная.

— Петр? Что случилось?

— Мне нужно поговорить с вашей мамой.

— Мама… не выходит. Третий день. Не ест. Говорит — «не хочу». Я волнуюсь.

— Я знаю. Пустите.

Юля отступила. Петр вошёл. Квартира была тёмной — шторы задёрнуты, часы тикали, на полке — руны, на столе — нетронутый чай. Ася лежала на диване, без парика, в халате, маленькая, сухая, как мумия.

— Анастасия Андреевна, — сказал он.

— Уходи, — не открывая глаз.

— Не уйду.

— Уходи. Я сказала — уходи.

— Анастасия Андреевна, я пришёл просить прощения. Не за квартиру — за неё не надо. За вчерашнее. За «Игоря». За то, что сравнил. Я — не должен был. Вы — не командир. Вы — друг. Мой друг. И я — ваш. Не сын, не наследник, не жених — друг. И этого — достаточно.

Она открыла глаза. Тёмные, сухие, без слёз. Но — живые.

— Не наследник, — повторила она. — Не жених. Друг. Это — всё?

— Это — всё. И этого — много.

— Много? Для кого?

— Для меня. Для вас. Для нас.

Она молчала. Долго. Часы тикали. Юля стояла в дверях, не шевелясь.

— Петр, — сказала Ася тихо, — я испугалась.

— Чего?

— Смерти. Не самой смерти — после. После меня. Что будет с квартирой? С дочерьми? С двором? С тобой? Я — командую, потому что боюсь, что без меня — всё рухнет. И когда ты сказал «мальчик на побегушках», я испугалась, что ты уйдёшь. А если ты уйдёшь — кто останется? Кто будет грести листья? Кто будет белить берёзы? Кто будет сидеть на лавке?

— Я не уйду.

— Обещай.

— Обещаю. Не уйду. Ни за квартиру, ни за сорок кило, ни за что. Я — тут. Как берёза. Корнями.

— Берёза — не человек.

— Я — не берёза. Я — Петр. Но — тут.

Она села на диване, протянула руку. Он взял — тонкую, сухую, тёплую.

— Прости меня. За квартиру. Я не должна была так говорить. Но — сказала. Глупо. Страшно. Прости.

— Простила.

— Вот. Хорошо. А теперь — иди. Мне надо одеться. И попить чаю. И выйти. На лавку. Я три дня не была на лавке. Это — недопустимо.

Петр кивнул и вышел. Юля, стоявшая в коридоре, посмотрела на него — и в её глазах было то, что он не мог расшифровать никогда. Не благодарность. Не любовь. Что-то — тёплое. Осторожное. Как огонёк, который прячут от ветра.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Глава 10. Август. Рубашка
Через неделю всё было — как прежде. Почти. Ася вышла, села на лавку, налила чай. Петр сидел рядом. Трещина — не исчезла, но затянулась, как рана, которая заживает, но оставляет шрам.

В тот вечер Петр пришёл в белой рубашке. Чистой, выглаженной, с закатанными рукавами. Не специально — просто постирал, погладил, надел. Жара стояла, и в рубашке было легче, чем в футболке.

Ася посмотрела на него, прищурилась.

— Петр.

— Да?

— Ты чего в рубашке?

— Жарко. В футболке — потно. В рубашке — легче.

— В белой? Выглаженной? С закатанными рукавами?

— Ну да.

— Петр, ты что, на свидание пришёл?

— На какое свидание? К вам. На лавку. Как всегда.

— Как всегда — в майке. В грязной. С граблями. А сегодня — рубашка. Белая. Чистая. Ты к кому это?

— Ася, я просто надел. Не надо.

— Не «не надо». Я вижу. Ты — нарядился. Для кого?

— Ни для кого. Для себя. Чистая рубашка — не преступление.

— Не преступление. Но — подозрительно.

Глава 11. Август. Подозрения
На следующий день Петр пришёл в чёрной рубашке. Тоже чистой, тоже выглаженной. Не потому что хотел — потому что белая была в стирке, а чёрная — единственная чистая.

Ася посмотрела и сказала:

— Вот. Второй день подряд. Вчера — белая, сегодня — чёрная. Ты что, гардероб сменил?

— Ася, у меня две рубашки. Эта и та. Других нет.

— Две рубашки. Обе — чистые. Обе — выглаженные. Ты — надел. Два дня подряд. Петр, ты — набивашься?

— Куда набиваюсь?

— В женихи.

Петр поперхнулся чаем.

— Куда?!

— В женихи. Ко мне. В мужья. Не делай вид, что не понимаешь.

— Ася, вы… вы с ума сошли? Я — к вам в женихи? Вы — моя… вы — Ася! Вы — друг! Вы — старше меня на сорок лет! Вы — больная! Какие женихи?!

— Больная — не значит мёртвая. Старше — не значит хуже. А друг — не значит «не жених». Ты каждый вечер приходишь. В чистой рубашке. Сидишь. Ждёшь. Смотришь. Говоришь. Это — ухаживание.

— Ася, это — лавка. Чай. Разговор. Дружба.

— Дружба — это когда приходят в майке. А ухаживание — когда в рубашке. Белой. Чистой.

— Ася, я надел рубашку, потому что в майке жарко и потно!

— Ну вот. Оправдываешься. Значит — правда. Если бы не правда — не оправдывался бы.

— Ася!

— Не «Ася». Анастасия Андреевна. Если ты набивашься в мужья — я — Анастасия Андреевна. Не Ася. Ася — для жениха. А жениха — нет.

— Анастасия Андреевна, я не жених! Я — Петр! Дворник! Напарник! Друг!

— Друг — не приходит в рубашке. Друг приходит — в чём есть. Ты — приходишь в рубашке. Значит — не друг. Значит — жених. А я — не невеста. Я — больная семидесятидвухлетняя женщина в парике. И если ты думаешь, что я оставлю тебе квартиру, потому что ты в рубашке ходишь — то…

— Анастасия Андреевна! Хватит! Я не хочу вашу квартиру! Я не хочу вас в жёны! Я хочу — сидеть на лавке, пить чай, говорить! Как раньше! Без рубашек, без завещаний, без подозрений!

Он встал, схватил куртку и ушёл. Ася сидела одна, с двумя чашками чая — его и своей — и молчала.

Глава 12. Август. После ссоры
Петр не пришёл на лавку. Первый раз за два года. Не пришёл на следующий день. И на следующий. Три дня — без лавки, без чая, без Аси.

Он сидел дома. Думал. Злился. Обижался. Потом — жалел. Асю. Себя. Их обоих. Двух упрямых, сломанных, одиноких людей, которые не могли друг без друга и не могли друг с другом.

«Она боится, — думал он. — Боится, что я — за квартирой. Что я — за наследством. Что я — чужой, который пришёл, понравился, втерся, ждёт. Она не верит, что можно — просто так. Без выгоды. Без корысти. Просто — быть рядом».

А Вера? Вера — за квартиру? Нет. Вера — за тело. За её тело, которое он представлял ночами. За её ноги, грудь, волосы. За Юлино тело — худое, тёмное, недоступное. За обеих. Не за квартиру — за женщин. И от этого — стыднее, чем за квартиру. Потому что квартира — деньги, а женщины — жизнь. И жизнь — нельзя хотеть так, как он хотел. Жадно, безраздельно, по-звериному.

Глава 13. Август. Юля на лавке
На четвёртый день, вечером, на лавку пришла Юля. Одна, без Буки. В лёгком платье, с тёмными очками на голове. Села на асино место, положила сумку на колени.

— Петр, мама плачет.

— Что?

— Плачет. Третий день. Не выходит. Не ест. Говорит — «Петр ушёл. Я его прогнала». Я говорю — «Мама, он не ушёл, вы поссорились». А она: «Нет. Я его прогнала. Как Игоря. Только Игорь — умер, а Петр — живой. И я — виновата».

— Юля, я не ушёл. Я — дома. Три дня.

— Три дня — это ушёл. Для мамы — три дня без тебя — это ушёл. Она — не понимает «поссорились». Она понимает — «ушёл». Чёрное и белое. Или ты есть, или тебя нет. Третьего — не дано.

— Она сказала, что я — набиваюсь в женихи.

— Я знаю. Она мне рассказала. В красках. «Петр приходит в рубашке. Белой. Чистой. Значит — ухаживает». Я слушала и думала: мама — сумасшедшая. В хорошем смысле. Она верит, что если мужчина надел чистую рубашку — значит, сватается. Это — из её времени. Из её мира. Она — не понимает, что можно надеть рубашку, потому что жарко.

— И что мне делать?

— Иди к ней. Прости. Опять. Как всегда. Ты — прощаешь, она — командует. Вы — команда. Не ломай.

Петр молчал. Юля сидела рядом — близко, в своём платье, с запахом цветочным, и он не мог не смотреть. На её руки. На её шею. На ключицы, острые, как крылья. И думал: «Я прощу Асю. Пойду. Сяду. Буду сидеть. А ты будешь приходить. И я буду смотреть. И хотеть. И не мочь. И всё — повторится».

— Юля, я приду. Завтра. К Асе. На лавку. Как всегда.

— Спасибо. Она будет рада. Не покажет, но — будет.

Юля встала, поправила платье. Оно натянулось — на бедре, на груди — и он увидел, снова, линии тела, тени, контуры. И отвёл глаза. Опоздал.

— Петр, — сказала она в дверях подъезда. — Перестань на меня смотреть. Так. Как смотришь.

— Я не…

— Смотришь. Я — не слепая. И не дура. Я вижу. И Вера видит. И мама видит. Все — видят. Прекрати.

— Юля, я не могу.

— Можешь. Просто — перестань. Я — замужем. Не за тобой. И не буду. Никогда. Прими.

Она ушла. Дверь закрылась. Петр стоял у лавки, и внутри было — два чувства, два огня. Один — стыд. Жгучий, красный. Другой — желание. Тёмное, глубокое, ненасытное. И оба — жгли.

Глава 14. Август. Возвращение
На следующий день Петр пришёл на лавку. В майке. Грязной. С граблями. Без рубашки.

Ася уже сидела. С чаем. С париком. С румянцем — не от здоровья, от слёз, которые она вытерла до его прихода.

— Майка, — сказала она.

— Майка.

— Грязная.

— Грязная.

— Хорошо. Садись.

Он сел. Она налила чай. Зелёный, без сахара. Передала. Он взял. Пили. Молчали.

— Ася, — сказал он.

— Да?

— Я не жених. Не претендент. Не наследник. Я — Петр. В майке. Грязной. С граблями. И я — тут.

— Знаю.

— Тогда — зачем?

— Испугалась. Опять. Я — всегда боюсь. Рак — страх. Квартира — страх. Ты в рубашке — страх. Всё, что не могу контролировать, — страх. Я — командир, который боится. Всегда боялась. Только раньше — не показывала.

— А теперь?

— Теперь — показываю. Потому что ты — свой. Своим — можно показывать.

Он кивнул. Допил чай. Поставил кружку.

— Ася, я не уйду. Ни за рубашку, ни за квартиру, ни за женихов. Я — тут. Как берёза. Помните?

— Помню. Корнями.

— Корнями.

Она посмотрела на него — долго, серьёзно. И в её глазах — тёмных, усталых, асинных — было не страх, не обида. Было — понимание. Тихое, выстраданное, настоящее.

— Петр, прости меня. За квартиру. За женихов. За всё. Я — старая, больная, сумасшедшая. Но — твоя. По-своему. По-асиному. Но — твоя.

— И вы — моя. По-петровому. Но — моя.

— По-петровому — это как?

— Тихо. Упрямо. Без рубашек.

Она засмеялась — тихо, хрипло, по-настоящему. И он засмеялся. И трещина — не исчезла, но заросла, как рана, которая оставляет шрам, но не болит. Не болит — пока не тронешь. А они — не тронут.

Глава 15. Август. Дочери
В конце августа обе дочери были в сборе. Вера — светлая, высокая, в коротком платье, с гладкими ногами и шикарным бюстом, который невозможно было не замечать. Юля — тёмная, худая, в шортах, с Буки. Ася — в парике, на скамейке, в центре. Петр — рядом, в майке. Грязной.

— Ну, — сказала Ася, — семья. В сборе. Все красивые. Вера — красивая. Юля — красивая. Петр — честный. Я — командир. Идеальная команда.

— Мама, ты не командир, — сказала Юля. — Ты — генерал-майор.

— Генерал-майор — это выше. Принимаю.

Вера засмеялась — грудным, низким смехом, и её грудь колыхнулась под платьем, и Петр отвёл глаза. Юля заметила. Посмотрела на него — коротко, строго. Он покраснел.

— Петр, — сказала Вера, — мама говорит, вы помирились.

— Помирились.

— Хорошо. А то она три дня ревела. Я испугалась. Думала — рецидив. Звонила в больницу. А она — просто ругалась с тобой. Из-за рубашки.

— Из-за рубашки, — подтвердил Петр.

— Мама, — Вера повернулась к Асе, — ты правда думала, что Петр в тебя влюблён?

— Не влюблён. Набивается. В женихи. Из-за квартиры.

— Мама! Петр — не идиот. Он — не стал бы из-за квартиры. Квартира — хрущёвка, трёхкомнатная, на пятом этаже, лифта нет. Это — не золото.

— Ася засмеялась, Юля засмеялась, и Петр — тоже. Потому что это — было смешно. Точно. Квартира без лифта на пятом этаже — не золото. И он — не жених. И Ася — не невеста. И всё — на своих местах.

Глава 16. Август. Ночные мысли
Но ночью — снова. В темноте, на диване, с подушкой в руках — он думал. Не об Асе. Не о квартире. О Вере и Юле. Опять.

Вера — светлая, мягкая, тёплая. Он стягивал с неё платье — мысленно, медленно. Трусы — белые, хлопковые, простые. Она стояла — голая, светлая, с большой грудью и гладкими ногами, и смотрела на него — не серьёзно, а с улыбкой, тёплой, широкой, и говорила: «Петр, иди сюда. Я не кусаюсь». И он шёл. В воображении. К ней. К её телу, мягкому, тёплому, большому.

Юля — тёмная, худая, острая. Он стягивал с неё шорты, майку, трусики — чёрные, тонкие. Она стояла — голая, тёмная, с выступающими рёбрами и впалым животом, и смотрела — серьёзно, без улыбки, и говорила: «Петр, я никуда не уйду». И он обнимал её — осторожно, как что-то хрупкое.

И он не мог — не мог — выбрать. Не мог перестать. Лежал, ворочался, злился, стыдился. Думал: «Это — болезнь. Не рак — хуже. Любовь, которая не имеет направления, цели, конца. Любовь — к двум. К обеим. К телам, которых не трогал, к женщинам, которых не имел. Это — пытка. Тихая, ночная, бесконечная».

Утром он вставал, шёл на работу, чистил двор, грузил помидоры, торговал, ждал. И всё — повторялось.

Глава 17. Август. Лавка
Вечерами — лавка. Чай. Ася и Петр. Без ссор, без рубашек, без наследства. Просто — двое. На скамейке. С чаем.

— Как день? — спрашивала Ася.

— День. Продали. Грузил. Возил. Считал.

— Сколько?

— Три двести. Чистыми.

— Хорошо. Реинвестируем?

— Ася, не надо. Не сегодня. Сегодня — просто лавка.

— Ладно. Просто лавка.

Они сидели. Солнце садилось. Крыши золотели. Мошки кружились. Обычный вечер. Обычная лавка. Обычные — они.

— Ася, — сказал Петр, — вы сегодня лучше выглядите.

— Лучше — это как?

— Румянец. Глаза. Живые.

— Живые, потому что живая. Пока — живая. А румянец — от чая. Горячий. Не от здоровья. От зелёного чая без сахара. Будь здоров.

— Будьте.

— Вот. Спасибо. И — Петр?

— Да?

— Спасибо, что вернулся. В майке. Грязной. С граблями. Без женихов.

— Без женихов. Как обещал.

— Вот. Хорошо. И — завтра?

— Завтра — две закупки. Утром — помидоры. Вечером — картошка. Вставать в три.

— В три. Как всегда. Бизнес — не спит.

— Бизнес — не спит. А мы — спим. Мало. Но — спим.

— Потерпи. До осени. Осенью — огород. Свой урожай. Свои овощи. Без оптовика. Маржа — больше. Поту — меньше. Терпи.

— Терплю. Как берёза. Корнями.

— Корнями. Вот. Хорошее слово. Корнями — значит навсегда.

— Навсегда, Ася.

— Навсегда, Петр.

Глава 18. Август. Вера уезжает
Вера уезжала в конце августа. Собирала сумку в асиной квартире, когда Петр зашёл за овощами.

— Уезжаю? — спросил он.

— Уезжаю. В Москву. Работа. Квартира. Жизнь. Не могу — тут. Мама — сильная, ты — рядом. Мне — там.

— Вера, вы приезжайте.

— Приеду. В сентябре. На выходные. Мама — просит. Я — приеду.

Она застегнула сумку, выпрямилась. Платье натянулось — на груди, на бёдрах — и Петр снова увидел. Не хотел — увидел. Линии, тени, контуры. Гладкие ноги, гладкая кожа, шикарный бюст. И отвернулся. Опоздал.

Вера заметила. Не сказала. Только — улыбнулась. Не насмешливо, не грустно. Просто — улыбнулась. Как женщина, которая знает, что красива, и привыкла, что смотрят.

— Петр, — сказала она, — ты хороший. Но — найди свою. Не маму, не меня, не Юлю. Свою. Найди — и не потеряй.

— Вера, я не ищу.

— Не ищешь — потеряешь. Ищут — все. Даже те, кто не хочет. И находят. Даже те, кто не готов.

Она взяла сумку, поцеловала Асю в щёку, помахала Петру рукой. Ушла. Светлые волосы, белое платье, гладкие ноги — всё исчезло за углом. И двор — потемнел. Чуть-чуть. Будто лампочку выкрутили.

Глава 19. Август. Последний вечер
Тридцать первое августа. Последний вечер месяца. Жара спала, и воздух стал прохладнее, легче, будто город выдохнул. Петр сидел на лавке. Ася — рядом. Чай, фонарь, мошки — всё как всегда.

— Август, — сказала Ася. — Богатый месяц. Ссоры, рубашки, женихи, завещание. И — мир. Опять. Как всегда.

— Как всегда. Ссоримся — миримся. Миримся — ссоримся. Круг.

— Круг — это хорошо. Круг — не линия. Линия — конец. Круг — продолжение. Мы — круг. Ты и я. Без конца.

— Без конца, Ася.

— Вот. И — сентябрь. Осень. Листья. Опять грести. Один?

— Один. Без Игоря.

— Без Игоря. Но — с рунами. И со мной. На лавке.

— На лавке — да.

— Вот. И — огород. Сентябрь — готовим землю. Весна — сажаем. Осень — урожай. Бизнес — растёт. Жизнь — идёт. Не зря.

— Не зря, Ася. Не зря.

Она допила чай, поставила кружку, посмотрела на луну. Не полную — полумесяц, crescent, как она говорила. Тонкий, острый, как серп.

— Красиво, — сказала она.

— Красиво.

— Знаешь, Петр, я в августе — была злая. Не на тебя — на себя. За то, что командую. За то, что боюсь. За то, что — такая. Ты — не виноват. Ты — хороший. А я — асияю.

— Асияете?

— Асияю. Это — глагол. От «тётя Ася». Означает: командовать, бояться, любить, ругать, мирить, пить чай, сидеть на лавке, составлять списки, резать руны, торговать овощами и — не сдаваться. Всё одновременно. Асияю — и всё.

— Асияете. Сильно.

— Сильно. Как умею. По-асиному. Но — сильно.

Он улыбнулся. Она — нет. Она была серьёзна.

— Петр, я хочу, чтобы ты знал. Я — не вечно. Рак — не уходит. Он — тут. Я чувствую. Но — пока — держусь. Пока — асияю. И пока асияю — живу. А ты — живи со мной. Не как жених, не как наследник, не как мальчик на побегушках. Как — Петр. Просто — Петр. Ладно?

— Ладно. Просто — Петр. И — просто — Ася.

— Просто — Анастасия Андреевна.

— Просто — Ася.

— Ну, ладно. Ася. Только — не говори никому. Авторитет.

Глава 20. Август. Конец и начало
Они сидели до темноты. До звёзд. До последней мошки. Говорили о сентябре, об огороде, о картошке, о Вере, о Юле, о Игоре, о берёзах, о клумбе, о рунах, о жизни, которая не кончается, пока ты сажаешь.

И Петр думал — не о Вере, не о Юле, не о телах, не о трусах. Думал — об Асе. О том, что она — единственный человек в его жизни, который — настоящий. Не красивая, не желанная, не доступная — настоящая. Как земля. Как дерево. Как лавка, на которой они сидят.

А Вера и Юля — они были в его сердце. Обе. С телами, с глазами, с улыбками, с желаниями, которые он не мог заглушить. Но — на лавке, рядом с Асей, — они отступали. Не исчезали — отступали. Как шум за стеной. Есть, но — глухо. И можно — не слышать. Пока — не слышать.

— Ася, — сказал он, — пойдём. Поздно. Вам отдыхать. Завтра — три утра.

— Три утра. Бизнес. Вставать. Грузить. Таскать. Асиять.

— Асиять.

— Вот. Правильно. А теперь — иди. Спи. И не в рубашке. В майке. Грязной.

— В майке. Обещаю.

— Вот. Хорошо. Спокойной ночи, Петр.

— Спокойной ночи, Ася.

Она ушла. Он остался. Сел, посмотрел на окна третьего этажа. Свет горел. Ася — дома. Живая. Упрямая. Его.

Он встал, взял грабли, пошёл домой. Завтра — сентябрь. Осень. Листья. Опять — грести. И — жить. Как умеешь. Как можешь. Как получается. С Асей, с рунами, с Юлей в сердце и с Верой в теле. С лавкой, с чаем, с фонарём, с луной. Не зря. Не зря.

Продолжение следует.