До первой станции

Явился, как было велено, в танцевальный кружок — без опоздания. Меня будто сослали сюда за что-то, а может, и чтобы чему-то научить…

В группе — одни женщины: постарше, совсем молодые, и строгая учительница. Одной из девушек, самой бойкой, я не понравился с самого начала. Она считала, что мне не место в их коллективе. Подшучивала и поддразнивала меня, когда училка не видела. Да и сам я чувствовал себя здесь не в своей тарелке, а танцами и подавно никогда не интересовался.

Как ни странно, меня совсем не беспокоили её выпады. Мне надо было всего лишь урок продержаться. Я не собирался тут задерживаться, как и становиться учеником-танцором.

Училка выдала мне странную обувку. Я разглядывал её, надевая на ноги, — прозрачные, растягивающиеся капроновые следки телесного цвета.

«Наверное, чтобы лучше скользить».

Не помню, как прошёл урок, но едва он закончился, я сразу поспешил домой. По пути, успев пройти, вероятно, полгорода, я обнаружил, что забыл телефон в студии. Пришлось повернуть назад. Долго шёл, и когда наконец добрался…

Стою — и не узнаю это место.
Но точно где-то здесь…

Спросил у двух девушек о студии танцев. Они стояли напротив двухэтажного серого дома старой постройки и о чём-то щебетали. В ответ на мой вопрос они засмеялись:

— Так вот же оно, ты прямо туда смотришь!

И правда. Как я сам не заметил. У входа уже собралась другая группа учеников — вечерняя: трудные подростки, хотя по виду совсем ещё дети. Я стал рядом в ожидании, когда откроют. Дети вели себя обычно: разговаривали, смеялись и совсем не были похожи на перевоспитуемых.

Однако вскоре один из них вдруг стал нагло цепляться ко мне, похоже, хотел переубедить меня в первоначальном выводе. Он вызывающе указывал на меня пальцем, что-то говорил, громко хохотал, явно пытаясь спровоцировать. Я даже на миг ощутил себя так, словно занял место какого-то ребёнка, над которым издеваются сверстники.

Но у меня был выбор. Я был спокоен — прямо буддийский покой и монашеская отрешённость доселе мне незнакомые, — и не обращал на этого хулигана внимание, как на каркающую ворону. Не было ни капли злости или негодования. Припоминаю, подумал тогда:

«Эк его плющит. Всё-таки трудно быть подростком, я совсем забыл каково это».

Большая дверь в двойных воротах, выкрашенных в тёмный цвет, открылась, и мы все, точно шумное наводнение, нетерпеливо влились во двор. Столпились у двери студии, ждём, когда придёт учительница танцев… Тут я обнаруживаю, что телефон уже у меня. Он сам вернулся — видимо, ему тоже надоело ждать, как и мне.

«А вот раньше ты не мог появиться?»

Эта мысль показалась мне странной… но мало ли чего приходит в голову. Главное, что телефон нашёлся. Здесь мне больше делать было нечего. Я отправился обратно, через сугробы талого снега и слякоть на проезжей части, в которую не хотелось ступать, а дорогу не раз приходилось пересекать, если обходного пути не было.

Незнакомый европейский город, красивая старая архитектура. В нём я почему-то не чувствовал себя потерявшимся; напротив, не покидало ощущение, что я — или какая-то часть меня — уютно живёт в этом городе.

Я не помнил, где мой дом, хотя шёл домой. Просто знал, что мне нужно двигаться к железнодорожному вокзалу — он служил ориентиром на этом отрезке пути, а там… разберусь. Я спросил у прохожих, как пройти туда, и мне указали направление. Спустился в подземный переход. Навстречу радостно бежали красноармейцы и белогвардейцы в тяжёлых зимних бушлатах.

У них был перерыв между съёмками, и они спешили в столовую. Я поднялся по ступеням и оказался на площади. Обратился к зеваке с тем же вопросом.  Мужчина праздно стоял, словно не мог определиться, куда ему идти. Он лениво махнул рукой на автобусную остановку.

— Хочу пройтись пешком, — уточнил я.

Тогда он опять махнул рукой — уже в другую сторону. Я проследил взглядом и увидел большой купол театра, а сразу за ним другой — поменьше. Его я тут же узнал: это был железнодорожный вокзал. Прошёл мимо площадки со скамейками на небольшой возвышенности слева — там громко репетировал оркестр.

Под звуки медных труб я снова нырнул в омут подземного перехода, а когда вынырнул, оказался уже у вокзала. Я обозревал величественное сооружение приятного, мягкого, серо-голубого цвета, с выступающими деталями фасада, выкрашенными в более тёмный серо-зелёный оттенок, — и неожиданно, но при этом совершенно естественно, осознал, что сплю.

Ничего не изменилось: город остался на месте, люди, снующие по своим делам, тоже. Вокзал не был похож на тот — из моей памяти, а всё равно оставался узнаваемым, своим. Город тоже не стал более знакомым, однако вёл себя как Одесса — и в подтверждение показывал мне свой купол.

Я догадался, что нахожусь, должно быть, в своей внутренней Одессе, и стал вспоминать, как бы я добрался до своего дома детства, если бы находился в реальной Одессе. Меня охватило неудержимое желание узнать, каким он может быть в этой Одессе.

Вспомнив, что туда ходил трамвай №3, я стал расспрашивать встречных пешеходов, где остановка третьего трамвая. Тут все говорили по-русски, хотя всю дорогу казалось, что я нахожусь в Западной Европе. И прежде мне попадался русскоговорящий люд, но тогда я подумал, что везло на мигрантов.

Один объяснил, куда идти, и я сразу увидел чешскую улыбку своего трамвая на повороте. Он радостно сообщал о себе громким звонком. Я побежал за ним по булыжной мостовой до ближайшей остановки — она совсем рядом пестрела разноцветной толпой. Запрыгнул в передние двери и, пока они не закрылись, спросил:

— Идёт ли этот трамвай до «Первой станции…

Я на секунду замолк, припоминая, что теперь та остановка называется не «Первая станция Черноморской дороги», а «Первая станция Люстдорфской дороги».

— …Люстдорфской дороги?»

Кондуктор утвердительно кивнула, и я сел напротив неё. Она посмотрела на меня взглядом ожидания и будто вытянула из меня вопрос:

— Можно ли оплатить проезд кредиткой?

Она покачала головой.

Вспомнил: в кармане у меня были какие-то деньги. Достал горсть серебряных монет. Одна была достаточно большая — с цифрой пять на одной стороне.

Я не узнавал деньги и, протянув ей ладонь, попросил, чтобы сама выбрала столько, сколько надо. Она начала было выбирать, а потом вдруг передумала. Смотрит на меня и ничего не говорит. Не понимаю, что не так…

Прошу её, но она по-прежнему отказывается. По её взгляду читаю, что можно расслабиться и ехать бесплатно. К этому моменту салон трамвая значительно заполнился пассажирами. Надо мной навис старик. Я уступил ему место — ведь сидел на местах для пожилых и инвалидов. Он устало сел, поблагодарив меня.

Я стоял, держась за поручень, и смотрел в окно на мелькающие виды моей внутренней Одессы, отмечая про себя странное одновременное узнавание и неузнавание.

В какой-то момент я вдруг забыл, что сплю — на минуту или около того, но всё само вернулось в виде повторного осознания себя во сне. Это было так необычно, будто осознанность на эту минутку выходила в тамбур на перекур. Я отметил: это тот другой тип осознанности, который уже бывал у меня в других снах.

Как если бы к уже имеющемуся состоянию добавился ещё один слой — глубина, объём, способность анализировать, вспоминать, сравнивать с памятью мира повседневности и принимать решения. Так я проехал несколько остановок. Внимание сна стало быстро убывать.

Я посмотрел на руки — осторожно, как бы невзначай, чтобы не привлекать внимание пассажиров. Это помогло задержать убегающее внимание — но ненадолго. Затем перешёл на постукивание пальцами о пальцы — так точно никто не заметит, но и это не помогло — не доехал, проснулся.

А трамвай и не ощутил отсутствия одного пассажира — ритмично постукивая колёсами по рельсам, уехал до Первой станции Меня… сам, без меня.


11.07.2026