Роберт Пенн Уоррен

Роберт Пенн Уоррен родился в апреле 1905 года в Гутри, штат Кентукки, — в тот самый месяц, когда земля уже дышит тяжело и пряно, как табачный лист, а воздух над полями дрожит от первой, еще робкой жары. Городок был мал, глух и аккуратен, как шахматная доска провинциального гения: улицы — клетки, дома — фигуры, и вся жизнь подчинена неспешному, но неумолимому ходу. Отец его был банкиром, человеком цифр, сухих и точных, как костяшки счет; мать — учительницей, женщиной слов, длинных, как тени на закате. В этом союзе арифметики и поэзии, в этом браке счета и сказания уже таилась его судьба.

Мальчика звали Рыжим — за огненную шевелюру, доставшуюся в наследство от предков, среди которых, если верить семейному преданию, мелькала тень самого Уильяма Пенна, основателя Пенсильвании. Но то, что возвышает, часто и ранит. В пятнадцать лет кусок угля, брошенный братом — о, эти братья, эти невинные орудия рока! — погасил его левый глаз, как лампа гаснет в пустой комнате. Море, о котором он грезил, закрылось. И тогда открылось слово. В этой полуслепоте он научился видеть то, что не видят зрячие: тени слов, оттенки молчания, цвет памяти.

В Вандербильте он прибился к стае молодых бунтарей, называвших себя «Беглецами». Джон Кроу Рэнсом, Аллен Тейт, Дональд Дэвидсон — они читали друг другу стихи, спорили до хрипоты, пили дешевый виски и мечтали о Юге, который существовал только в их воображении. Их журнал назывался «Беглец», и это было точное имя: они все бежали — от провинциальной косности, от индустриального безличия, от мира, который, казалось, терял душу. Он бежал вместе с ними, но не остался в башне из слоновой кости. Стипендия Родса увела его в Оксфорд, оттуда — в Италию, а потом — назад, в Америку, где ждали аудитории, студенты, страницы.

В Батон-Руже, где он преподавал, он видел Хьюи Лонга — человека, который начинал с мечты о справедливости, а кончил тем, что стал ее тюремщиком. Эта тень легла на страницы романа «Вся королевская рать» — не биографии, а притчи, выточенной из живой плоти. Роман принес ему Пулитцеровскую премию. Потом были еще. Потом еще. Он стал первым поэтом-лауреатом Соединенных Штатов, получил Национальную медаль искусств, был увенчан всеми мыслимыми почестями. Но почести не меняли его. Слово для него было не слугой, а господином. Он говорил: «Ты должен сделать добро из зла, потому что больше его не из чего сделать». И в этой фразе — весь он: стоик, знающий, что человек слаб, что зло растет из тех же корней, что и добро, и что единственный способ противостоять тьме — признать ее в себе и все равно идти к свету.

Слово для него было бабочкой: ее нужно было поймать в сачок синтаксиса, расправить крылья, закрепить булавкой точного эпитета, и тогда она навсегда застывала в коллекции памяти — красивая, хрупкая, бессмертная. Память же он понимал не как архив, а как зеркало, в котором прошлое улыбается нам, но никогда не отвечает. В конце жизни он написал «Портрет отца» — книгу, где смерть и память сплетаются, как две змеи на посохе. «Если всё, что тебе остаётся от прежней жизни, — это воспоминания, лишённые чувств и красок, — писал он, — так, может, и нынешняя жизнь — это тоже всего лишь череда бессмысленных поступков, тотчас превращающихся в бесцветные воспоминания?» Это был не вопрос отчаяния, а вопрос человека, который знал цену каждой минуте.

Он умер в сентябре 1989 года в Вермонте, в Страттоне, когда листья уже желтели, а воздух становился прозрачным и звонким, как хорошо настроенный инструмент. Он оставил после себя слова. Много слов. И среди них — те, что звучат как напутствие всем, кто пытается жить и писать: «Настоящие писатели — те, кто хочет писать, должен писать, вынужден писать». Не для славы, не для денег, не для того, чтобы оставить след. А потому что иначе нельзя. Потому что молчание — это тоже смерть, маленькая смерть каждый день. А он выбрал жизнь — в слове, в ритме, в том усилии, которое требует каждая страница, если хочешь, чтобы она была настоящей.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал