Глава 98, О радости расставания

Человеку в его земной жизни дано, к сожалению, не так много радостей. Одной из них, безусловно, является радость расставания. В каком-то старом и довольно слабом, надо сказать, фильме герой Ширвиндта общается с приехавшим к нему взрослым сыном:
— Сынок, как ты думаешь, какой самый приятный момент в общении с женщинами? — Пап, ну я думаю, это известно... — Нет, сынок. Самый приятный момент в общении с женщиной — когда она уходит. — А зачем же её тогда вообще приводить? — Приводить её тебя обязывают законы природы, с которыми, как ты теперь понимаешь, спорить бессмысленно.
Хотя ваш любимый автор и не любит все эти сходства и параллели, во многом отношения с женщинами и родинами сильно напоминают друг друга.
Одна из родин, например, просто выгнала ни в чем перед ней не провинившегося автора, заставив его чуть ли не голым спускаться на простынях через балконную дверь. Другая родина билась в падучей на разные темы — «ты без меня пропадешь», «я тебе дала образование» и еще что-то про то, как «кормила колбасой и поила березовым соком», — привычно угрожая посадкой и отправкой в свои самые развитые в экономическом отношении районы.
Тем не менее в конечном итоге расставание с женщинами и родинами обычно заканчивается к обоюдной радости. Как правило, наистерившись и прооравшись, родины обращают всю мощь своего образования и березового сока на более благодарных сыновей и дочерей и, пригрозив лишить консульского обслуживания, оставляют вас в покое.
Тем более что в последнее время у одной из самых нервозных родин автора есть в этом плане чем заняться: из Средней Азии, разобравшись, что это можно, прибыли целыми кишлаками трудящиеся со своими красавицами-златозубками. Хотя многие восточные бизнесмены оставили златозубок дома, чтоб не мешали адюльтерам с местными дамами.
Вид на Исаакиевский собор и перспектива Невского проспекта слабоваты, конечно, в сравнении с овощным рядом Алайского рынка, но что уж — новым петербуржцам и петербурженкам пришлось смириться с некоторым архитектурным эгоизмом зодчего Росси.
С другой стороны, жизнь в Петербурге и Москве оказалась куда интереснее и насыщеннее, чем в родных аулах, только вот плова нормального не найти. Пришлось самим, на балконе в Дегунино, устанавливать казан и разжигать костер.
Тут важно, чтобы, с одной стороны, у казана было толстое дно, а с другой — костер должен гореть ровно, а то рис может не выйти рассыпчатым. Чего уж тут: русские аш-кулохи не то что плов, они и нормальную самсу не сделают.
Кишлачная цивилизация настолько быстро распространилась на некогда европейских просторах, что произошла, как говорил академик Сахаров, аккультурация местного населения мастерами по уходу за верблюдами.
Не без приятного. Локальные дамы не остались глухи к запросам приехавших интеллектуалов, что неудивительно: кто-то же должен удовлетворять потребности наследников древней культуры, пока златозубки стерегут остывающий семейный очаг, — ведь только лось еще две недели ходит к пересохшему ручью, а узбечки, по слухам, делают это годами.
Но, с другой стороны, согласитесь, глупо не воспользоваться возможностью перенять тысячелетний опыт аксакалов, обогатиться умением обращаться с трамбовщиком асфальта… тьфу, просвещенностью мудрецов Востока.
Кстати, в хорошее время мы все же живем. Это время требует силы духа, но одновременно дает инструменты для построения будущего.
Никого, например, теперь не смущает наличие еще двух-трех жен в окрестностях Алмалыка, Ферганы или Нукуса — этих райских уголков под синим узбекским небом, всегда славившихся весьма узкими и скользкими жердочками над родным арыком для справления большой нужды — основы основ местных гигиенических процедур. Как никого не смущает и пользование тем же арыком для питья воды — не без трудностей, как говорят во флоте, когда капитан запил, а на борту холера.
Так что родине, к счастью, теперь есть кем заняться и кого утешать тишью библиотек и строгими мотивами концертов — надеюсь, аксакалы скоро полюбят Беллу Ахмадулину, да и вообще проникнутся шестидесятничеством. Тем более что с юга, воспользовавшись современными транспортными возможностями, прибыли освобожденные от имперского пресса кавказские товарищи со свойственной им мудростью, взятой не то в VII, не то в VIII веке — не то нашей эры, не то не нашей эры.
Прибыли они, разумеется, в поисках денег, женщин и приключений, и их можно понять — скука там у них в горах смертельная; ваш автор бывал в тех местах и готов засвидетельствовать.
В тамошних развлечениях за последние пятнадцать веков мало что изменилось: заложники, пересылка друг другу выкупов и отрезанных частей тела, кровная месть, засады у горных ручьев, адаты, разборки, похищение невест…
Из технологических новинок там, в горах, стоит упомянуть разве что полиэтиленовые пакеты. Даже непонятно, что же они в добрые старые времена надевали на голову, когда душили. Да и заворачивать тела, наверное, было крайне неудобно.
Мы, однако, как всегда, несколько отвлеклись.
Дело в том, что нам, писателям, как вы слышали, дано заглянуть в глубины тайн бытия, зайти, так сказать, за горизонт представлений об устройстве сущего.
Если вы вдруг крепко задумались об устройстве сущего и тайнах бытия, успев забыть, о чем шла речь до этого, то напомним: мы начали обсуждать радости расставания с родинами.
Есть версия, что это захватывающее чувство впервые испытал Адам при известных обстоятельствах, связанных с преступным поеданием фруктов. История с этим поеданием случилась задолго до появления в печати работ великого русского биолога Ильи Мечникова.
Выдающийся русский ученый, находясь под впечатлением от книги своего дедушки Левы Неваховича «Вопль дщери иудейской», впал в атеизм и перестал посещать синагогу. Такое неприглядное поведение, кстати, довольно характерно для истинно русской науки.
Илья Ильич Мечников, пользуясь обилием времени, освободившимся в результате отказа от необходимости молиться три раза в будние дни и четыре в субботу, умудрился написать несколько довольно важных для человечества трудов по поеданию овощей и фруктов. За это он даже получил Нобелевскую премию, составив гордость и заложив бесценную основу отечественного патриотизма.
Только вот на встрече со Львом Толстым, Нобелевскую премию не получившим, мыслителям пришлось говорить на родном французском — у Льва Николаевича с русским всегда было неважно, а Мечников жил в Париже и русский вместе с идишем основательно подзабыл (язык, знаете ли, если им не пользуешься, уходит, а в возрасте уже не возвращается). Поговорить, между прочим, было о чем: Толстой, решив заклеймить лицемерие, выбрал в качестве прототипа для рассказа «Смерть Ивана Ильича» ничего не подозревавшего брата Мечникова — Ивана.
Мы, тем не менее, опять чуточку отвлеклись. Так вот, если бы Адам умел читать по-французски и ознакомился с работами жившего в Париже гигиениста Мечникова, он яблочко немытым и сырым есть не стал бы, хотя в Эдеме обстановка с плодово-ягодными представляется намного благоприятнее сегодняшней — обрабатывать фруктики метилциклопропеном тогда еще не догадались.
Тем не менее, что произошло, то произошло: юноша откликнулся на дружественное, хотя и довольно коварное предложение Евы, за что и был изгнан из рая.
Ваш автор, хотя фруктами не увлекался и его первая родина на Эдем походила довольно слабо, поначалу тоже чувствовал себя голым и изгнанным из привычной среды обитания.
Замечу, не отклоняясь от первозданной, я бы сказал, библейской искренности: к той самой привычной среде обитания, как говорят в прокуратуре, давно накопились вопросы.
Из положительного: автор, как и Адам после изгнания, разглядел прелести Евы, а яблоко оказалось довольно вкусным — такие, если и попадались до того, то только в поезде «Дружба» (№ 13, Москва — Тбилиси) во время многочасовых остановок в ожидании встречного состава. Речь об этом, в числе прочего, идет в главе 90 Великих Скрижалей, посвященной, как мы все помним, железнодорожному сообщению.
Не будем, однако, больше рассуждать о прелестях Евы, поскольку эта скользкая дорожка может завести неизвестно куда. А уж там, в этой неизвестности, нас кто-нибудь да подстережет: жена, теща из своего Израиля, Роскомнадзор, представитель компании «Пфайзер», продающий виагру… тьфу, снотворное. Ну, в общем, кажется, все и всё поняли.
Ваш любимый автор, к сожалению, вышел из возраста, когда встречи с мамой (не своей), как и с ее дочкой, вполне хороши и уместны, оказавшись, неожиданно для себя, в группе, когда лучше все же встречаться только с ее дочкой.
Осознав эту неожиданную возрастную перемену, писатель стал задумываться о смысле своих перемещений по миру, хотя строить из себя «вечного жида» большого смысла нет — слишком высока конкуренция. Возьмем, например, Плеханова, жившего в очень респектабельном квартале Женевы, прямо напротив университета. Отец русской социал-демократии не раз указывал своему доброму соседу В. И. Ленину, что жизнь в Швейцарии — ни в какие ворота. Правда, мюнхенское пиво в баре «Ландольт» Ильича радовало: они с Муссолини там его пили по вечерам, когда играли в ландскнехт.
Где жили Горький, Шаляпин, Рахманинов или Стравинский, вы и так знаете, предлагаю такое не обсуждать.
А вот площадка «вернувшихся раскаявшихся грешников» значительно свободнее: Алексей Толстой, Куприн со своим браслетиком, коллега Горький… Но обстановка на этой ниве вызывает вопросы; к тому же автор плохо представляет собственный образ в полумраке, со свечой и устремленным в небо взглядом, символизирующим переход от тьмы заблуждений к свету истины.
Сейчас, как известно, в моде «поиск первопричин». Автор, в соответствии с трендом, занялся было практическим самоанализом, пытаясь выяснить, почему же все время приходилось переезжать. Но, в отличие от писателя Зощенко, я, к сожалению, обнаружил, что это стремление никак не связано с детским сексуальным переживанием от увиденного в Ленинградском зоопарке хобота слона Сюна. Более того, автору удалось твердо установить, что и самого сексуального переживания не случилось, хотя слон, как концепция, юному автору понравился, только вот хобот никакого впечатления не произвел. Впечатление произвел муравьед, но установить связь между муравьедом и бесконечным собиранием коробок и завязыванием в узлы шмоток мне не удалось.
Возвращаясь к своему извилистому (сделаю замечание: довольно поверхностно освещенному биографами) жизненному пути, писатель, выпив бокал порядочно набившего всем оскомину «Хеннеси», опять погрузился в пучину мыслей и воспоминаний...
Когда ваш автор расставался с предыдущей жизнью? Может, когда в Тбилиси выносил на помойку сотни томов, дедушкины рукописи и пачки писем из нашей библиотеки? Может, когда улицы заполнили толпы свозимых на автобусах зигующих сограждан? А может, когда няня, прожившая с нами шесть или семь лет, вырастившая с нами наших детей, искренне так сказала, что к нам, персонально, она ничего не имеет, но все же нехорошо, что мы распяли Христа?
В Тбилиси было много стоячих пивных, чтоб не засиживались. Из еды там в основном присутствовали чебуреки, купаты. Хинкали давали только в некоторых заведениях, да и были они не всегда. Качество всей этой закуски обсуждать не стоит, но железные пищеварительные тракты с этим кошмаром чаще всего справлялись. Хвостики от хинкали и ножки от чебуреков мы не ели — разные люди за них держались руками, да и чего там, — просто небольшие кусочки теста.
Как-то в пивной, что была рядом с автовокзалом, я заметил пожилого грузина, переходившего от стола к столу и доедавшего хвостики с неубранных тарелок. Мы быстро собрали из вывернутых карманов мятые рубли, мелочь, заказали ему большую кружку пива, принесли пару промасленных горячих чебуреков. Старик, благодарно глядя на нас красными, воспаленными от конъюнктивита глазами, повел рассказ о прожитой жизни.
Наша веселая компания как-то моментально распалась, изменилось настроение, мы будто потеряли друг друга. В баре стало намного тише, все слушали, кивали, боялись пропустить слова, мысли.
Дедушка говорил по-грузински, но вставлял много русских слов — чувствовалось, что большая часть жизни прошла среди русских. Наверное, он что-то выдумал или услышал от других. А может, всё выдумал, но с возрастом уже и верил, что это было с ним. Мы понимали, никто не перебивал и не вмешивался. А может, это была правда — кто знает.
Я не помню этот рассказ, но в нем имелось примерно все, что выпало тому поколению: война, лагеря, крытка, какие-то стройки.
Закончив есть, он надел тяжелую от сырости шапку и, прерывисто дыша, куда-то ушел. На улице уже было совсем темно и очень промозгло, особенно после влажной жаркой пивной. И мне показалось тогда, что он совсем ушел, вместе со своей жизнью. И моей тоже.