Агата Кристи

Я не помню точно, когда впервые взял в руки её книгу. Кажется, это было лето, когда мне было двенадцать или тринадцать, и дни тянулись бесконечно, как старые ленты, которые крутит чья-то неторопливая рука. В доме пахло пылью и нагретым деревом, а с веранды доносилось ленивое жужжание пчёл, вьющихся над кустами жасмина. Я лежал на диване в маленькой комнате с выцветшими обоями и читал. Читал так, как, наверное, читают только в детстве, — всем существом, растворяясь в чужой жизни без остатка, забывая о собственном теле, о времени, о том, что за окном постепенно темнеет и мать уже несколько раз звала ужинать.

Это было упоительное чувство — чувство полного и безраздельного погружения в мир, где всё подчинено строгой и неумолимой логике. Где смерть — не бессмысленный ужас, а аккуратно вписанная в узор деталь, которую непременно нужно расшифровать. Где преступник обязательно будет найден, а справедливость — восстановлена. Мир её книг был страшно уютным, несмотря на обилие трупов. В нём были старые английские особняки с каминами и скрипучими лестницами, чаепития в пять часов, вязаные шали и болтливые старушки, которые знали о своих соседях больше, чем полиция. В нём был бельгиец с яйцевидной головой и щегольскими усами, который чистил свои «серые клеточки» с почти ритуальной серьёзностью. В нём была мисс Марпл, эта старая дева с вязанием, которая распутывала клубки человеческих судеб с той же сосредоточенностью, с какой распускала петли в чужих шарфах.

Я не знал тогда, что за этим безупречным механизмом стоит жизнь, полная куда более сложных и не всегда разрешимых загадок. Я не знал, что девочка, родившаяся в приморском Торки в семье обедневших американских переселенцев, с детства была окружена не только любовью, но и той тихой викторианской дисциплиной, которая требует от человека сдержанности и умения молчать о главном.  Я не знал, что она работала в военном госпитале, а потом в аптеке, и что именно там, среди пузырьков с ядами и микстур, родилась её странная, почти профессиональная одержимость отравлениями — восемьдесят три преступления в её книгах были совершены с помощью ядов, и каждое она описала с точностью, достойной фармацевтического справочника.

Я не знал, что она исчезла на одиннадцать дней, оставив машину на обочине дороги и поселившись в спа-отеле под чужим именем, и что до сих пор никто не знает, что именно произошло в те дни — то ли амнезия, то ли отчаянная попытка спрятаться от мира, от себя, от мужа, который полюбил другую.  Я не знал, что она говорила о себе: «Я не гений. Я просто умею рассказывать» — и что эта фраза была не кокетством, а глубокой правдой человека, который знал цену своему ремеслу.  Я не знал, что за безупречными сюжетами скрывалась женщина, которая любила девонширские сливки и держала чашку с надписью «Не жадничай!» подле пишущей машинки, как талисман, как маленькую слабость, которую она себе позволяла.

Я не знал этого тогда. Я просто читал. Я читал «Убийство в Восточном экспрессе» и чувствовал, как во мне просыпается что-то похожее на азарт охотника. Я читал «Десять негритят» и впервые понимал, что справедливость может быть страшнее преступления. Я читал «Смерть на Ниле» и вместе с Пуаро смотрел на воду, на которой отражались огни парохода, и думал, что, наверное, нет ничего страшнее, чем любить и ошибаться. Это было не просто чтение — это была своего рода игра, в которую я играл сам с собой, пытаясь угадать убийцу раньше, чем это сделает автор. И когда мне это удавалось, я испытывал почти физическое удовольствие, как будто решил сложную головоломку, которую никто другой не мог решить.

Потом это прошло. Я не могу сказать точно, когда именно. Наверное, это случилось постепенно, как случается всё в жизни. Я стал замечать, что схемы её романов повторяются, что персонажи становятся всё более условными, что за лихо закрученным сюжетом уже не видно той жизни, которую я когда-то так жадно впитывал. Я повзрослел, и мне захотелось другого — не разгадки, а понимания; не торжества логики, а сложности чувств; не аккуратно расставленных по местам фигур, а живых, дышащих, противоречивых людей. Я перестал читать её книги. Они остались где-то на полке, среди тех книг, которые уже не перечитываешь, но и не выбрасываешь, потому что с ними связано слишком многое.

И всё же я благодарен ей. Благодарен за те вечера, когда мир вокруг сужался до размеров страницы, и я забывал обо всём. Благодарен за то, что она научила меня видеть в обыденном скрытую интригу, а в человеческом лице — маску, за которой может скрываться что угодно. Благодарен за её честность: она никогда не притворялась, что пишет высокую литературу, она называла себя «ремесленником в честном ремесле», и в этом было больше достоинства, чем в иных претензиях на гениальность.

Она говорила: «Фантазия — основа писательского ремесла, но в других случаях она может вызвать массу неприятных переживаний».  Я думаю, она знала об этом не понаслышке. Её собственная жизнь была полна фантазий и страхов, взлётов и падений, любви и предательства. Она пережила две войны, развод, исчезновение, славу, которая пришла к ней уже в зрелом возрасте, и второе замужество, которое, кажется, было счастливым. Она объездила полмира, занималась серфингом, участвовала в археологических раскопках и писала, писала, писала — шестьдесят шесть детективных романов, четырнадцать сборников рассказов, пьесы, которые до сих пор идут на сцене.

«Писание книг — моя постоянная, надёжная профессия, — говорила она. — Я могла придумывать и кропать свои книжки, пока не спячу, и это меня спасало».  В этих словах слышится не гордость, а скорее усталость и благодарность — благодарность за то, что у неё было дело, которое помогало ей жить, которое давало ей опору в мире, где всё зыбко и ненадёжно.

Я благодарен ей за то, что она была. За то, что её книги — это не просто детективы, а своего рода карта времени, по которой можно проследить, как менялась Англия, как менялись люди, как менялись представления о добре и зле. За то, что она подарила мне — пусть и не навсегда, но на очень важные несколько лет — чувство, что мир можно понять, если внимательно смотреть и слушать. И если это чувство прошло, то это не её вина. Это просто жизнь — она идёт дальше, и мы идём вместе с ней, оставляя за спиной старые книги, старые увлечения, старые версии самих себя.

Но иногда, в минуты, когда время замедляется и память начинает играть с нами свои странные игры, я снова вижу ту комнату, тот диван, тот жасминовый запах из сада. И слышу, как шелестят страницы, и голос — спокойный, ироничный, всезнающий, — говорит мне о том, что «самое замечательное в жизни — это то, что в ней всегда есть место тайне».  И я улыбаюсь. Потому что это правда. И потому что когда-то, очень давно, я в это верил.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ