Белый квадрат

Возвращение – это ложь. Как – правда то, что семья разлученная семьей быть в конце концов перестает.
Да и куда возвращаться? К чему? К кому? На месте выцветших групповых фотографий – только мемуары уехавших или могильные плиты на сыром песке. И ведь их сотни! Убежавших раньше или после. И уже десятки – оставшихся только на памятниках.. В знакомых окнах чужие шторы и абажуры, на хоженых-перехоженых улицах – незнакомые дома и магазины, в казенных конторах – сторожа, которые никогда тебя не видели, в профессии – новички, для которых твое имя – пустой звук. В любимом кабачке официантка не подаст молча и улыбаясь твой аперитив, а вежливо протянет меню. Продавец семги на рынке не прищелкнет эдак пальцами, завидев тебя, и не полезет за мусатом. В незнакомую парикмахерскую и сам не пойдешь – дело может кончиться катастрофой.
Наша память милосердно стирает настоящие причины побега от дедовских могил, рисуя взамен пряничные картинки: запах осенней прохлады и тихий монастырь в тумане над водой, свежий чищенный корюх, уже обваленный в муке, отороченные соснами заснеженные поля под ярким мартовским солнцем, дрожащие капли на лобовом стекле тягача на узкоколейке под хриплые, усыпляющие звуки радио, крыло самолета над бескрайним лесом, закопченный чайник на костре на берегу озера, тугие шляпки грибов во мху, приветливая усатая собачья морда в белом инее, хмурые скалы морского берега, горб белухи в светлых закатных волнах или тихий речной прибой, огромные черные куски глухарятины в щедрой чаше на гостеприимном столе – колокольно плачущее чувство родины..
И, глядя на все это мечтательное изобилие, очень трудно не омыть сердце горючими слезами благодарного счастья, и нужны немалые усилия, чтобы отыскать на чердаке души другие воспоминания, отравлявшие твое бытие каждый миг от рождения до дня, когда ты, не оглядываясь, твердо и быстро убегал отсюда с одной мыслью: «наконец-то и навсегда!»
Вот в начале августа поезд с пионерским лагерем прибывает на конечную станцию и устало останавливается. По окну наискосок, сбиваясь в медленные ручейки, ползут невыносимо тоскливые капли мелкого дождя – по тому самому окну, за которым еще позавчера плыли остроконечные тополя вдоль кукурузных полей, чистое голубое небо, каменные терема вокзалов. Мать, вбегая в вагон, отдавливая тебе уши, натягивает на тебя свитер и куртку. А ты только смотришь на мерзнущего в луже голубя на перроне и чувствуешь себя чуть лучшее него.
Вот адски мучительный, тошнотворный, ядовитый запах школьных туалетов. Вот твой горестный стыд за украденную у тебя зимнюю шапку и ту рваную и вшивую дрянь, что оставили тебе в рукаве пальто вместо нее. Очень булгаковские виды дряхлеющих деревянных развалин с разрушенными печными трубами и мертвенно-однообразных, уродливых панельных жилищ с затопленными подвалами, навсегда заклеенными окнами и гниющей штукатуркой.
Вот апрель. И черные горы грязного снега с собачьим калом и бесчисленными окурками на вершинах. Потоки черной воды, непроходимо заливающие дороги, дворы, тротуары, подъезды. Криво и где попало на давно вытоптанных, уничтоженных газонах припаркованы одинаково грязные машины, делающие дворы еще более непроходимыми.
Май, с куртками и перчатками. На хило зеленеющую травку вдруг выпадает самый настоящий октябрьский снег. Мужественно мерзнущие школьницы в пилотках на параде и чахлые, болезненно морщинистые надувные шары в руках по-зимнему укутанных детей.
Июль. О, не дай бог, июль!.. В хороший год проходишь по прохладе в летней куртке, мучаясь катастрофическим осознанием середины лета, а если не повезет, то во влажной духоте в лесу или не реке будешь сражаться с полчищами оводов и слепней, уничтожая их целыми сачками для бабочек, а дома всю ночь охотиться за комарами и спать только днем, который не отличается от ночи.
Дышать и жить можно только в короткую осень, которая приносит спасение от гнуса, счастье лесного и огородного стяжательства, возможность и желание путешествовать и даже набраться смелости искупаться. Но очень быстро все это сменяется жидкой бурой кашей из опавшей листвы и грязи под ногами, гнетущими дождями из полутораметрового черного неба, вдавливающего тебя в самую землю, пробирающим до костей холодом, тяжким унынием всего, на что падает глаз.
Снег – это всегда избавление. Он замораживает и укрывает сплошную, куда ни ступи хлябь, черноту и наготу, ободряюще скрипит под ногами, и хорошо, когда есть вовремя или по случаю припасенная новая обувь – согретыми ногами скрипеть веселее. Воздух вымораживается, становится стеклянным, небо распахивается, выпуская морозное, негреющее солнце. Но такие дни редки. Чаще с невидимого неба медленно и ровно падают крупные снежинки, как попало наваливая одежду на деревья, быстро формируя сугробы, целый новый ландшафт. Снег лезет за шиворот, в ботинки, создает пуховый слой на дороге. Из будто бы вязаной белесой пелены проступают вертикали углов строений, прямые черные остовы деревьев, электрические столбы, создающие вместе зыбкую тонкую рамку широкому однообразному белому полотнищу, от которого нельзя отвернуться, которое повсюду.
И все это – до нового грязно-черного апреля, когда это квадратное колесо начнет очередной оборот.
Не дает покоя и навсегда врезавшееся в память унизительное и неотступное ощущение повсеместной и поголовной нищеты, проявлявшееся в самых пустых, казалось бы, мелочах. Засаленные локти мэра. Застывший желтый лед в кривых водосточных трубах. Вечные отключения воды, света, тепла и детски беспомощные перепалки чиновников на этот счет в газетах. Один и тот же наряд на протяжении года у ведущей прогноза погоды из телевизора. Две-три частных машины у здания администрации. Еле ползающие по разбитым дорогам трамваи с заколоченными фанерой через одно окнами. Лопухи и крапива, ползущие на деревянные мостовые с провалами досок. И ни одного строительного крана над всем городом.
А это чудовищное, черное быдло из самых тусклых общих коридоров в самых кошмарных бараках!.. Их дети срывали нам уроки, размазывали зеленые сопли по партам и своим тетрадям, орали и ползали по проходам, дрались со всеми и между собой, воровали и грабили, а потом замазывали карикатуры на себя в школьных стенгазетах прямо поверх стендового стекла, выдавливая пасту из ручек..
Положим, прошло немало времени. Строительные краны покрывают весь горизонт, у администрации никогда нельзя припарковаться, зимняя одежда хороша и красива, все больше модной брусчатки и меньше репейника. И даже Соловки перестали быть несбыточной мечтой – сравнительно дешево можно попасть на самолет, на поезд, на теплоход, на катер – и оказаться там почти в любое время.
Но вот через три дня гуляний по поводу твоего возвращения никто первым уже не звонит. Батареи отопления бесчувственно холодны. Мерзкие вицы ивы покрывают топкие пологие берега каменно-серой некрасивой реки. Скоро загар твой смоется и перестанет бросаться в глаза. Вечер долог и безнадежен. Те, кто мог спасти тебя от одиночества, большей частью порознь лежат по кладбищам в тесных тихих оградках под ситом дождя. Давние знакомые, с кем не виделся долго, встречают на улицах сочувственно-побеждающим взглядом. Близкие некогда женщины в большинстве делают уроки с младшими детьми, иные – укачивают и внуков. И никакого обратного билета в кармане у тебя нет. Никакого моря ни вечером, ни в субботу не будет. Может быть, недели на две увидишь его в сентябре, если хватит денег на отпуск.
Чур меня!.. До чего не доведут вольный график и обэриуты!.. Выплюнешь вишневую косточку и возьмешь с полки пластинку со старым джазом.

Размышляя так, стою, не прячась от ноябрьского солнца, рассеяно глядя на огромного зеленого богомола, ползущего по пальме. И думаю как где-то свежий чищенный корюх лежит горкой, уже обваленный в муке, у скворчащей сковородки. В холодильнике мельхиоровые рюмки дожидаются звонка в дверь. И хорошо, что пурга на улице – гости дольше не захотят уходить.

2026 г.