Профессиональная деформация писателя

Аннотация
Ироничный рассказ о том, что происходит, когда человек слишком сильно любит свою работу и тащит ее в постель. История о свидании, где вместо обычных нежностей девушке приходится терпеть бесконечные придирки и правила своего мужчины-писателя. Короткий, смешной и жизненный скетч, который поднимет настроение за две минуты.
*
Писатель Феликс Борисович не просто занимался любовью – он занимался «экспозицией, переходящей в кульминацию».
Когда Леночка, его новая пассия, призывно откинулась на подушки, Феликс не бросился в бой. Он замер в дверях спальни, прищурившись, и пробормотал:
– Слишком много прилагательных в позе. Давай уберем лишнее. Сними браслеты, они перегружают образ.
Леночка послушно звякнула бижутерией. Феликс приблизился, но вместо страстного поцелуя взял ее за подбородок и задумчиво произнес:
– Здесь напрашивается метафора. Твои глаза... они как две невычитанные опечатки в любовном романе. Манят и раздражают одновременно.
Когда дело дошло до прелюдии, профессиональная деформация вышла на пик. Феликс действовал строго по канонам классической драматургии.
– Погоди, – шептал он, когда Леночка попыталась ускорить процесс, – мы еще не закончили завязку. Зритель должен прочувствовать конфликт интересов.
Он нежно проводил пальцами по ее бедру, словно вымарывал красной ручкой неудачный абзац. Леночка тихо застонала.
– Хороший звук, – одобрил Феликс. – Но добавь в него больше экспрессии. Ты сейчас – олицетворение внутреннего монолога героини, которая осознала неизбежность финала.
В самый ответственный момент, когда ритм стал рваным, как предложения у Хемингуэя, Феликс вдруг замер.
– В чем дело? – выдохнула Леночка, выгнувшись дугой.
– Ритмика сбилась, – строго сказал он. – У нас тут пошел какой-то поток сознания в духе Джойса, а я планировал четкий, сухой реализм. Давай еще раз с того момента, где ты «затаила дыхание».
Леночка, чье терпение уже не просто заканчивалось, а шло под нож цензуры, схватила его за плечи и прошипела:
– Феля, если ты сейчас же не поставишь жирную точку, я аннулирую твой контракт!
Феликс Борисович просветлел:
– Понял. Переходим к катарсису.
Финал был грандиозным. Леночка лежала, тяжело дыша, и смотрела в потолок. Феликс, скатившись на свою сторону кровати, задумчиво потянулся к тумбочке, достал блокнот и записал: «Сцена удалась, но требуется тщательная редактура в области коленей».
– Знаешь, – прошептал он, целуя ее в плечо, – на вторую главу у меня уже есть пара свежих идей. Но там будет неожиданный поворот сюжета.
– Только попробуй вставить туда сноски, – предупредила Леночка, – и я сожгу весь твой тираж.
*
Феликс Борисович не подвел: вторая глава началась с того, что он объявил «смену темпоритма» и ввел в повествование элементы саспенса.
– Теперь, – прошептал он, медленно стягивая простыню, – мы используем прием «ружья Чехова». Если в первой главе на тумбочке стояли сливки для кофе, то сейчас они просто обязаны выстрелить.
Леночка заинтригованно приподняла бровь, но когда Феликс начал выстраивать композицию с помощью холодного десерта, она поняла: автор явно ушел в жанр магического реализма. Его прикосновения были точечными, как сноски в научном трактате, и вызывали у нее мелкую дрожь, которую он тут же классифицировал как «удачный курсив».
– Феля, – выдохнула она, когда он перешел к особенно смелым метафорам, – ты сейчас пишешь шедевр или просто тянешь объем?
– Это расширенная редакция, – не отрываясь от процесса, отозвался он. – Я исследую подтекст. Твоя кожа – это чистый лист, и я чувствую, как на нем проступают водяные знаки страсти.
Когда Феликс внезапно сменил диспозицию, перевернув Леночку, она возмутилась:
– Это еще что за сюжетный ход?
– Нелинейное повествование, дорогая. Взгляд на ситуацию с другой точки зрения. Это придает истории глубину и объем.
В момент самого яркого развития сюжета Феликс вдруг зашептал ей на ухо эпитеты такой силы, что цензура бы не просто покраснела, а самовоспламенилась. Он перестал быть сухим редактором и превратился в поэта-декадента, для которого каждый стон партнерши был рифмой, а каждое движение – безупречно выверенной строфой.
Когда наступил долгожданный эпилог, Леночка чувствовала себя так, будто по ней прошлись катком мировой классики. Феликс лежал рядом, блаженно закрыв глаза, и шевелил губами.
– Ты что, молишься? – спросила она.
– Нет, – ответил он, – придумываю аннотацию для задней обложки. Что-то вроде: «Захватывающее дух приключение, которое заставит вас забыть о сне и грамматике».
Леночка лениво потянулась и прикусила его за мочку уха:
– Знаешь, автор... У этой истории явно напрашивается трилогия.
– О! – Феликс Борисович подорвался на локтях. – Тогда нам срочно нужен промежуточный клиффхэнгер!
*
Феликс Борисович решил, что истинный мастер не уходит со сцены без «авторского послесловия», и плавно переместил действие в ванную комнату.
Здесь царила эстетика нуара. Густой пар заменял сигаретный дым, а струи воды из душа ложились на кафель ритмично, словно стук пишущей машинки в ночи. Феликс зашел в кабинку к Леночке, держа в руке не мочалку, а «инструмент для полировки стиля».
– В этой сцене, – провозгласил он, смывая остатки предыдущей главы, – мы должны достичь абсолютной прозрачности смыслов.
– Феля, просто намыль мне спину, – попросила Леночка, чей образ уже слегка расплывался в тумане.
– Ты не понимаешь! Это же финальная вычитка! – воодушевился он. – Мы убираем все шероховатости, шлифуем эпитеты… Смотри, как вода подчеркивает твой силуэт – это же чистый модернизм, никакой воды в тексте, только суть!
Он начал водить мыльной губкой по ее спине, задерживаясь на изгибах так, будто проверял пунктуацию. Когда его руки скользнули ниже, Леночка прижалась к нему, и Феликс почувствовал, что его творческий кризис окончательно капитулировал перед «потоком вдохновения».
– Осторожно, – шептала Леночка, закидывая руки ему на шею, – у нас тут очень скользкий сюжетный поворот.
– Это не баг, это фича! – выдохнул Феликс, прижимая ее к холодному кафелю, что создавало идеальный драматургический контраст с его горячим дыханием.
В какой-то момент, когда пар стал настолько густым, что за ним скрылись бы даже самые смелые метафоры, Феликс Борисович достиг своего личного «Гранд-финала». Он замер, уткнувшись лбом в плечо Леночки, и выдал:
– Все. Книга закончена. Ухожу в бессрочный творческий отпуск. Минимум на пятнадцать минут.
Выйдя из душа и завернувшись в махровое полотенце, как в суровую критику, он посмотрел на Леночку и добавил:
– Знаешь, я тут подумал... У этой истории слишком открытый финал.
– И что это значит? – подозрительно прищурилась она.
– Это значит, дорогая, что завтра мы приступим к экранизации. А там, сама понимаешь, бюджеты больше, дубли длиннее и гораздо меньше цензуры.
Леночка улыбнулась и бросила в него подушкой:
– Гений ты мой непризнанный... Иди уже спать, а то завтра на «съемочной площадке» будешь выглядеть как массовка из зомби-хоррора.
Феликс лег, закрыл глаза и, уже засыпая, пробормотал:
– Главное – не забыть... про продакт-плейсмент... про завтрак в постель...
Он уже почти провалился в сон, когда Леночка шепнула ему на ухо:
– Кстати, автор, я тут набросала пару правок... встретимся в сиквеле.
*
Также читайте рассказ на Дзене: https://dzen.ru/a/aXxQkcxWxS5mEOy7?sid=186904879519971