Порядочные люди. Глава 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вопрос «Кто тогда взял?» простоял в блокноте двенадцать минут.
Ответа не появилось.
Ардатов не расстроился.
Хороший вопрос вообще отличается от плохого тем, что некоторое время способен прожить самостоятельно.
Он сидел за столом и смотрел на сообщение Анны Павловны Обуховой.
«Серую папку Михаил Петрович не крал».
Можно было ответить сразу. Можно было позвонить. Можно было спросить, откуда она знает.
Ардатов не сделал ничего.
С возрастом он приобрёл редкое качество — способность не отвечать человеку в ту же секунду, когда человек этого хочет. Современная связь превратила данное свойство почти в форму гражданского мужества.
Кроме того, ему не нравилось слово «крал». Сам он его не употреблял.
Мария Васильевна сказала, что папка исчезла. Максим сказал, что Михаил ночью был в кабинете. Михаил зачем-то сообщил, что ничего оттуда не брал.
И вот теперь женщина, которую никто из семьи не захотел даже упомянуть, спешила оправдать его от обвинения, которого Ардатов ещё не предъявлял. Получалось, что остальные участники истории заметно опережали адвоката.
Он этого не любил.
Ардатов снова прочитал сообщение.
Анна Павловна знала как минимум три вещи: кто он, где провёл утро и что в кабинете искали пропавшую серую папку.
Первая легко находилась в интернете, вторая требовала знакомого, третья — человека внутри квартиры. Это значительно сокращало пространство для фантазии.
Ардатов не любил строить сложные версии там, где всё можно объяснить одной домработницей с телефоном.
Мария Васильевна вполне могла позвонить Обуховой после его ухода.
Почему — другой вопрос.
Но люди вообще звонят друг другу гораздо чаще, чем предполагают адвокаты, следователи и ревнивые супруги. На этом держится значительная часть отечественной доказательной базы.
Он наконец взял телефон.
Ответ написал короткий.
Предложил встретиться вечером у него в кабинете и отдельно предупредил: если Анна Павловна ищет юридической консультации по наследству, ей нужен другой адвокат.
Ответ пришёл через минуту.
«Мне не нужна консультация. В шесть буду».
Ни приветствия, ни вопроса, удобно ли шесть.
Ардатов посмотрел на часы.
Было двадцать минут двенадцатого.
Анна Павловна распорядилась его вечером с той естественностью, с какой люди обычно распоряжаются временем человека, которому ещё не платят.
Первое впечатление начинало складываться до знакомства.
К шести Москва испортилась...
Утренний сентябрь ещё пытался казаться европейским, вечер уже честно становился московским: машины стояли, люди спешили, телефоны разряжались, курьеры появлялись из невозможных направлений.
Ардатов закончил два текущих дела, поговорил с доверителем по телефону, просмотрел проект жалобы и к половине шестого обнаружил, что всё это время несколько раз возвращался мыслями к серой папке.
Это было неприятно.
Работа должна интересовать адвоката ровно настолько, насколько это необходимо для её хорошего выполнения. Всё, что сверх этого, уже называется любопытством. А любопытство — чувство бесплатное.
Ардатов относился к бесплатным чувствам с осторожностью.
В пять пятьдесят три в дверь постучали.
Он посмотрел на часы.
Семь минут.
Ардатов помрачнел.
Сам он тоже предпочитал приезжать на семь минут раньше.
Личные привычки кажутся проявлением характера только до встречи с человеком, у которого они такие же.
— Войдите, — сказал Ардатов.
Дверь открылась.
Анна Павловна Обухова оказалась женщиной лет сорока с небольшим, хотя определить точнее Ардатов не взялся бы. Возраст после определённой отметки перестаёт быть арифметикой и становится результатом освещения, сна и отношения человека к собственной жизни.
На ней был светлый плащ, тёмное платье и никаких украшений, которые следовало бы заметить специально. Волосы тёмные, чуть ниже плеч. Лицо спокойное.
Красивое, решил Ардатов. Но не той красотой, которая входит в комнату раньше человека. Такая красота быстро утомляет окружающих и особенно владельца.
Обухову хотелось рассматривать постепенно. Это было опаснее.
Она остановилась возле стола.
— Константин Львович?
Ардатов поднялся.
— Анна Павловна.
Они пожали руки.
Обухова посмотрела на часы, потом на него.
— Я не слишком рано?
— На семь минут.
— Простите.
— За что?
Она чуть улыбнулась.
— Хорошо.
Ардатов указал на кресло.
Анна Павловна сняла плащ, положила его на спинку и села.
Несколько секунд она рассматривала кабинет.
Люди всегда рассматривали кабинеты адвокатов. Вероятно, надеялись обнаружить там материальное подтверждение компетентности. Книги действовали успокаивающе. Большой стол внушал доверие. Дипломы на стенах сообщали, что когда-то давно владелец помещения успешно отвечал на вопросы других людей.
Ардатов дипломы не выставлял.
Он считал, что через двадцать лет практики ссылаться на университет несколько неприлично. Хирург ведь не показывает пациенту зачётку перед операцией.
— Я представляла иначе, — сказала Обухова.
— Что именно?
— Кабинет.
— Хуже?
Анна Павловна посмотрела на книжный шкаф.
— Торжественнее.
— Торжественность плохо действует на счёт.
Она рассмеялась.
Ардатов предложил кофе, но Обухова отказалась.
На этом светскую часть можно было закончить.
Он сел напротив и сразу установил границу, которая в дальнейшем могла оказаться важнее любой любезности.
Ардатов не подтвердил ей ни того, кто к нему обращался, ни содержания утреннего разговора. Сказал только, что не обсуждает с третьими лицами обращения за юридической помощью. Если же Анна Павловна пришла выяснять собственные права по завещанию, ей следует обратиться к другому специалисту.
Обухова выслушала спокойно.
Большинство людей воспринимало отказ сообщить чужую тайну как временное неудобство, которое можно преодолеть вторым вопросом.
Анна Павловна второго не задала.
— Мне от вас ничего не нужно, — сказала она.
Ардатов посмотрел на неё.
— Обычно после этой фразы что-нибудь всё-таки нужно.
— Тогда считайте, что я пришла сделать вам подарок.
— Бесплатный?
— Почти.
— Уже настораживает.
Она улыбнулась, но продолжать игру не стала.
И это тоже было хорошо.
Человек, который умеет вовремя перестать шутить, встречается значительно реже человека, который умеет начать.
Обухова пришла из-за серой папки.
Ардатов позволил ей рассказать всё самой.
Не перебивал, не подсказывал, не рассказывал, что уже знает.
Есть соблазн показать собеседнику собственную осведомлённость. Особенно если за неё платят. Но информация любит пустое пространство. Когда человеку кажется, что перед ним его много, он начинает заполнять.
Анна Павловна знала Петра Игнатьевича давно. Насколько давно, уточнять пока не стала. В последние месяцы они виделись регулярно. Про завещание она тоже знала. Не всё содержание, как утверждала Обухова, но знала, что Пётр Игнатьевич его изменил и что её имя там появилось.
На этом месте Ардатов мысленно отметил первое неудобство.
Для родственников.
Человек, которого семья утром старательно не вспоминала, оказался не случайной фамилией в документе.
Пётр Игнатьевич общался с ней до самой смерти. И, судя по всему, достаточно близко, чтобы говорить о собственном наследстве.
Когда рассказ дошёл до серой папки, Анна Павловна впервые замолчала.
Ардатов ждал.
Она посмотрела на него.
— Михаил Петрович её не брал, — сказала Обухова.
Говорящего невозможно было перепутать.
Ардатов спросил только:
— Откуда вы знаете?
Обухова провела пальцем по краю сумки.
— Потому что её взяла я.
Вот теперь встреча оправдала вечер.
Ардатов не изменился в лице.
Профессиональная невозмутимость вообще редко означает отсутствие эмоций. Чаще означает, что человек научился переживать их позже.
Он посмотрел на Анну Павловну.
Она смотрела спокойно.
Признания бывают разные. Одни человек выталкивает из себя. Другие бросает на стол и ждёт, что вы с ними сделаете.
Обухова принесла второе.
Дальше Ардатов задал всего несколько вопросов.
И каждый раз обозначал их настолько точно, насколько мог.
Серая папка ещё лежала в кабинете вечером накануне госпитализации Петра Игнатьевича.
Обухова пришла к нему после семи.
Мария Васильевна была дома.
Через некоторое время Пётр Игнатьевич попросил Анну зайти к нему в кабинет. Там он и передал папку. Сам. Без свидетелей.
Анна забрала её из квартиры.
Поэтому, когда Михаил несколько дней спустя полез в кабинет, брать там было уже нечего.
— Пётр Игнатьевич объяснил, зачем вы должны её забрать? — спросил Ардатов.
Обухова ответила не сразу.
— Объяснил.
— Можете сказать?
— Могу.
Она помолчала.
— Но не хочу.
Ардатов откинулся в кресле.
Вот эта формулировка понравилась ему значительно больше обычного «я не могу».
«Не могу» часто приглашает собеседника искать способ.
«Не хочу» сразу возвращает человеку достоинство препятствия.
— Хорошо, — сказал Ардатов.
Обухова удивилась.
— И всё?
— А что ещё?
— Не будете убеждать?
— Вы взрослый человек.
— Сомневались?
— Теперь меньше.
Анна усмехнулась.
Ардатов сделал короткую пометку. Не о содержании папки. О времени. Вечер накануне госпитализации.
Если рассказ Обуховой правдив, исчезновение документов вообще не имело отношения к ночному визиту Михаила. Это не делало Михаила честнее. Просто освобождало его от одного конкретного подозрения.
Люди почему-то тяжело воспринимают подобные различия. Им хочется, чтобы человек был либо хороший, либо плохой целиком.
Юриспруденция устроена неприятнее: негодяй вполне может быть невиновен в конкретном поступке, а прекрасный человек — отвечать по иску. Закон вообще редко интересуется художественной цельностью персонажа.
— Папка сейчас у вас? — спросил Ардатов.
Анна Павловна немного подумала.
— Да.
Это было новое обстоятельство.
Ардатов посмотрел на её сумку.
Обухова заметила.
— Нет, Константин Львович. Не там.
— Я ничего не сказал.
— Зато очень профессионально посмотрели.
— А вы очень непрофессионально поняли.
Она улыбнулась.
Ардатов не стал просить показать папку.
Тем более не стал просить передать её ему.
Он пока не знал её содержимого, правового значения и даже того, кому в результате будет оказывать помощь.
Брать у потенциального участника наследственного спора непонятные документы покойного на хранение только потому, что хочется посмотреть, — это не профессиональная активность. Это начало плохой недели.
Он спросил, открывала ли она папку.
Анна ответила:
— Нет.
Здесь Ардатов впервые ей не поверил. Не потому, что заметил ложь. Наоборот. Она сказала слишком просто. Но простота сама по себе ещё не доказательство. Хорошо воспитанные люди лгут полными предложениями. Опытные — одним словом.
— Почему не открыли? — спросил Ардатов.
— Пётр Игнатьевич попросил.
— И этого хватило?
— Да.
Он посмотрел на неё.
Обухова выдержала взгляд.
— Вы считаете это странным? — спросила она.
— Считаю это редким.
— Вам часто не доверяют?
— Мне часто обещают не открывать документы.
Она опять улыбнулась.
Ардатов не стал развивать тему. Его заинтересовало другое.
Почему Обухова вообще решила сообщить ему о папке? Она могла ничего не говорить. Михаил продолжал бы выглядеть подозрительно. Возможный адвокат Михаила начинал бы работу с ложной версии. Для наследницы, чьи интересы могли вступить с ним в конфликт, это было даже удобно. Однако Анна Павловна сама уничтожила удобное подозрение.
Ардатов спросил об этом прямо.
Обухова некоторое время смотрела в окно. Потом объяснила. Она не хотела помогать Михаилу. И не хотела мешать ему. Её интересовал Пётр Игнатьевич. Точнее — чтобы после смерти ему не приписывали того, чего он не делал и чего с ним не происходило.
Ардатову это объяснение показалось красивым.
Красивые объяснения он любил меньше некрасивых. Некрасивые обычно ближе к жизни.
— Вы считаете, что завещание будут оспаривать? — спросил Ардатов.
Анна Павловна посмотрела на него почти с жалостью.
— Константин Львович, там Михаил.
Это была вся реплика.
И почему-то действительно вся характеристика.
Ардатов ничего не подтвердил.
Обухова продолжила уже сама.
По её словам, Пётр Игнатьевич такого развития событий ожидал. Не потому, что обладал даром предвидения. Он просто хорошо знал собственную семью. Для пророчества этого часто достаточно.
Незадолго до смерти он говорил Анне, что после оглашения его решений Михаил обязательно начнёт искать объяснение. Причём искать не в себе. Это свойство, подумал Ардатов, вообще редко передаётся по наследству. Оно обычно присутствует у человека уже при жизни родителей.
— Пётр Игнатьевич говорил именно об оспаривании завещания? — уточнил Ардатов.
Анна кивнула.
— Прямо?
— Почти.
— Что он сказал?
Обухова помолчала, вспоминая.
Затем ответила:
— Сказал, что после его смерти Михаил, вероятнее всего, обнаружит у него старческое слабоумие.
Ардатов поднял глаза.
Анна Павловна впервые за весь разговор улыбнулась почти тепло.
— А потом Пётр Игнатьевич добавил: «При жизни Миша считал меня просто упрямым. Видишь, что делает с человеком наследство».
Ардатов тоже улыбнулся.
Покойный начинал ему нравиться. Это было совершенно непрофессионально.
Умершие клиенты, наследодатели и потерпевшие вообще обладают несправедливым преимуществом: их характер окружающим приходится восстанавливать по чужим воспоминаниям, а в чужих воспоминаниях хороший афоризм живёт значительно дольше дурного поступка.
Ардатов записал фразу Тихомирова.
Не для суда. Для себя.
— Это было до нового завещания или после? — спросил он.
— После, — ответила Обухова.
Она назвала примерное время.
Ардатов сопоставил его с датами.
Никакой сенсации, никакого доказательства.
Слова заинтересованного наследника о ясности другого наследодателя ещё не превращали возможный судебный спор в формальность.
Но картинка становилась другой.
Утром Михаил рисовал пожилого отца, который слабел, становился подозрительным и принимал странные решения.
Вечером появилась женщина, утверждавшая, что тот самый пожилой отец прекрасно понимал, какой именно скандал устроят дети после его смерти, и даже заранее над ним смеялся.
В наследственных делах прошлое вообще существует в нескольких экземплярах. Каждый родственник приносит своё. Суд потом пытается выяснить, какое из них произошло на самом деле.
Ардатов спросил Обухову о состоянии Петра Игнатьевича в последние месяцы. Не диагноз, не оценку. Факты. Помнил ли встречи, ориентировался ли во времени, сам ли звонил, читал ли документы, распоряжался ли текущими делами.
Анна отвечала без торопливости.
Пётр Игнатьевич временами уставал, иногда раздражался, стал хуже слышать и отказывался это признавать. Мог дважды переспросить одно и то же, а потом обвинить собеседника в плохой дикции. Один раз забыл, куда положил телефон. Через десять минут нашёл его в кармане и заявил, что теперь окончательно понял устройство современных технологий.
Ардатов слушал.
Вот такой рассказ ему нравился больше. Не потому, что подтверждал какую-то версию. А потому что человек в нём оставался человеком.
Если родственник описывает восьмидесятилетнего мужчину как абсолютно здорового сорокалетнего, он обычно защищает не покойного, а документ. Если описывает каждую забывчивость как признак распада личности — защищает уже собственную долю.
Правда почти всегда выглядит менее аккуратно.
— Почему семья о вас сегодня не заговорила? — спросил Ардатов.
Он сформулировал это осторожно, не сообщая, кто именно и что говорил.
Обухова сразу поняла.
Лицо её впервые изменилось заметно.
Не испуг, не раздражение. Скорее усталость.
— А зачем им обо мне говорить?
— Вы указаны в завещании.
— Они это знают.
— Именно.
Анна Павловна посмотрела в окно.
Некоторое время она молчала.
Ардатов не торопил. Торопить людей вообще полезно лишь тогда, когда заранее знаешь, куда они должны прийти.
Наконец Обухова сказала:
— Михаил Петрович предпочёл бы, чтобы меня в этой истории не было.
Ардатов сделал пометку.
— А Елена Петровна?
Анна посмотрела на него.
— Елена предпочла бы, чтобы этой истории вообще не было.
Ответ отличался. И был интереснее.
— Максим?
Обухова впервые задумалась по-настоящему.
— Максим, думаю, пока не понял, в какую историю попал.
Вот с этим Ардатов мог согласиться и без нарушения профессиональной тайны.
Двадцать два года — удивительный возраст. Человек уже имеет право заключать договоры, вступать в брак, брать кредит и распоряжаться наследством, но всё ещё иногда звонит матери, чтобы узнать, сколько минут варить яйца. Государство доверяет ему значительно раньше, чем семья. Максим пока видел в завещании деньги. Это делало его самым простым участником истории. Временно. Большие деньги вообще обладают педагогическим талантом. Они быстро обучают людей тем чертам характера, которые прежде не находили практического применения.
Ардатов вернулся к Обуховой.
Оставался главный вопрос.
— Почему Пётр Игнатьевич включил вас в завещание?
Анна не ответила.
Но теперь это было другое молчание.
Не осторожность. Память.
Ардатов увидел это и впервые за встречу пожалел, что задал вопрос слишком прямо.
Обухова опустила глаза на свои руки.
Кольца не было.
Это он почему-то заметил. И сразу мысленно выругал себя. Профессиональное наблюдение заканчивается приблизительно там, где человек начинает интересоваться чужими безымянными пальцами.
— Он считал, что должен, — наконец сказала Анна Павловна.
— Вам?
— Да.
— За что?
Она подняла глаза.
— Вот это, Константин Львович, пока оставим Петру Игнатьевичу.
Ардатов не настаивал.
Он мог бы. Но люди иногда рассказывают больше тому, кто не пытается немедленно получить всё.
Кроме того, слово «должен» уже дало достаточно. Долг мог быть денежным, моральным, семейным, выдуманным. Долги вообще отличаются от наследства тем, что далеко не все из них можно увидеть в нотариальном деле.
Ардатов перевёл разговор на другое.
Спросил, кто знал о новом завещании при жизни Петра Игнатьевича.
Обухова уверенно знала только о себе.
Предполагала, что Мария Васильевна понимала больше, чем показывала. Насчёт Михаила — не знала. Елена, по её мнению, до смерти отца содержания документа не видела. Максим тем более.
Ардатов ничего не поправлял.
Ему нравилось сравнивать рассказы в первозданном виде.
Чужие воспоминания похожи на показания весов в разных комнатах: если заранее сообщить каждому правильный результат, исследование теряет смысл.
Потом он снова вернулся к папке.
— Анна Павловна, — сказал Ардатов, — если там находятся документы Петра Игнатьевича, которые могут иметь значение для наследственного дела или будущего спора, держать их существование в тайне бесконечно не получится.
Обухова кивнула.
— Я знаю.
— Я не прошу передать их мне.
— Это хорошо.
— Почему?
Теперь она улыбнулась.
— Я бы не передала.
— Ещё лучше.
— Вас это не раздражает?
— Что именно?
— Что я вам не доверяю.
— Напротив. Было бы гораздо тревожнее, если бы вы начали доверять мне через десять минут после знакомства.
— Почему?
— Пришлось бы хуже о вас думать.
Она засмеялась.
После этого Обухова впервые сообщила о папке ещё одну вещь.
Пётр Игнатьевич не называл её содержимое. Он только попросил забрать папку из квартиры и некоторое время сохранить. Сказал, что если она понадобится, я сама пойму когда.
Ардатову эта формулировка не понравилась. Не юридически, литературно. Слишком красиво. Жизнь редко разговаривает такими фразами без последующих неприятностей.
— Вы уже поняли? — спросил он.
Обухова перестала улыбаться.
— Сегодня утром.
Ардатов посмотрел на неё.
— Почему?
— Потому что мне позвонила Мария Васильевна.
Вот связь замкнулась.
Никаких тайных наблюдателей. Никакой слежки. Никаких людей в припаркованной машине. Просто две женщины поговорили по телефону. Реальность опять оказалась дешевле постановки и поэтому убедительнее.
Мария Васильевна рассказала Обуховой, что после смерти Петра Игнатьевича в доме начали искать документы. Что приезжал адвокат. Что Михаил нервничал из-за кабинета.
Подробностей Анна не передала.
Ардатов и не просил.
Его больше заинтересовало другое.
— Мария Васильевна знает, что папка у вас?
— Нет, — ответила Обухова.
— Почему не сказали?
Анна подумала.
— Пётр Игнатьевич просил не говорить.
— Даже ей?
— Особенно семье.
— Мария Васильевна семья?
Обухова посмотрела на Ардатова.
Небольшой вопрос попал куда-то глубже, чем он рассчитывал.
— Для Петра Игнатьевича, наверное, да, — сказала она.
— А для остальных?
Анна усмехнулась.
— Вы сегодня уже видели остальных.
Этого было достаточно.
В приличных семьях принадлежность к семье вообще определяется очень просто. Пока человек ухаживает за стариком, он «почти родной». Когда открывается наследство — начинаются уточнения.
Ардатов посмотрел на часы.
Они разговаривали сорок семь минут. Прямых ответов он получил немного. Полезной информации — достаточно. Это нормальное соотношение для первой встречи.
Иногда клиент за час сообщает адвокату двадцать страниц фактов, из которых значение имеет один глагол.
Обухова поднялась сама.
Она явно почувствовала момент окончания разговора.
Ардатов тоже встал.
Анна надела плащ.
У двери она остановилась.
— Вы возьмётесь за это дело? — спросила она.
Ардатов не ответил сразу.
— Не знаю.
— Хотите?
Вопрос оказался неожиданно точным.
Ардатов посмотрел на неё.
— Это не имеет значения.
Обухова чуть улыбнулась.
— Значит, хотите.
Она взялась за дверную ручку.
Ардатов окликнул её:
— Анна Павловна.
Она обернулась.
— Да?
— Если решите что-нибудь сделать с папкой — передать, открыть, уничтожить, показать кому-нибудь — сначала поговорите со своим адвокатом.
— У меня его нет.
— Найдите.
— Рекомендуете?
— Нет.
Анна засмеялась.
— Очень профессионально.
— Стараюсь.
Она открыла дверь.
Потом вдруг остановилась ещё раз.
— И ещё, Константин Львович.
Ардатов ждал.
Обухова уже не улыбалась.
— Не думайте, что Михаил Петрович хуже всех.
— Я пока вообще стараюсь не распределять места.
— Правильно.
Она немного помолчала.
— В этой семье первое место долго удержать трудно.
И ушла.
Ардатов остался у двери.
По коридору удалились её шаги. Потом хлопнула наружная дверь. Стало тихо.
Он вернулся к столу.
На странице блокнота по-прежнему стоял вопрос: «Кто тогда взял?»
Ардатов зачеркнул его.
Написал:
«Обухова».
Подумал. И рядом поставил вопросительный знак. Не потому, что не поверил. Потому что в работе полезно оставлять сомнение даже там, где ответ нравится. Особенно там.
Ниже он написал:
«Папка у неё».
Следующей строкой: «Пётр Игнатьевич ожидал спора».
Потом:
«Почему Обухова в завещании?»
И последней:
«Почему семья о ней молчит?»
Четыре вопроса.
Утром был один.
Работа шла успешно.
Адвокат вообще может довольно точно определить качество первого дня по количеству вопросов, с которыми уходит домой. Если ответов больше — либо дело простое, либо он что-то пропустил.
Телефон лежал на столе.
Ардатов открыл переписку с Михаилом. Долго смотрел на неё. Можно было закончить день. Вернуться домой, поужинать, почитать. Не думать о Тихомировых хотя бы до утра.
Это был разумный вариант.
Разумные варианты обладают одним существенным недостатком: впоследствии о них совершенно нечего рассказывать.
Ардатов написал Михаилу Петровичу:
«Завтра в десять. Если удобно, приезжайте один».
Ответ появился почти сразу.
«А Елена?»
Ардатов посмотрел на сообщение.
Вот и первый вопрос.
Он написал:
«Отдельно».
На этот раз Михаил отвечал дольше.
Наконец пришло:
«Почему?»
Ардатов усмехнулся.
Некоторые слова юрист произносит ради закона. Некоторые — ради клиента. А некоторые доставляют ему небольшое человеческое удовольствие.
Он написал:
«Потому что вы не один человек».
Михаил больше не ответил.
Ардатов убрал телефон.
За окном уже темнело.
Кривоколенный переулок постепенно пустел. Свет загорался в окнах напротив, машины медленно выползали к Мясницкой. Где-то внизу мужчина громко спорил по телефону и несколько раз повторил, что вопрос «не в деньгах».
Ардатов подошёл к окну.
Москва всегда умела вовремя подать реплику.
Он постоял так минуту. Потом вернулся к столу и ещё раз открыл старое и новое завещания. Два документа. Один человек. Две совершенно разные расстановки людей после его смерти.
До сегодняшнего дня Ардатов смотрел на это как на наследственный спор. Теперь ему впервые пришла другая мысль.
Возможно, Пётр Игнатьевич ничего не перепутал. Возможно, он никого не забыл. Возможно, он не стал жертвой чужого влияния и не сошёл с ума. Возможно, восемь месяцев назад старый человек просто перестал быть дипломатичным.
Такая версия была для родственников опаснее болезни.
Болезнь можно доказать.
С человеком, который всё понял и именно поэтому поступил неприятно, юридически значительно сложнее.
Ардатов снова посмотрел на фамилию Обуховой. Потом на Перову. На детей. На внука.
Завещания вообще странные документы. Люди составляют их при жизни, а читать начинают только тогда, когда спросить автора уже невозможно. Получается последний монолог человека перед аудиторией, которой запрещено перебивать.
Пётр Игнатьевич этим преимуществом, кажется, воспользовался.
Ардатов закрыл файл.
На сегодня хватит.
Перед уходом он ещё раз посмотрел в блокнот.
«Почему семья о ней молчит?»
Под этой строкой неожиданно написал:
«А что они вообще называют семьёй?»
Некоторое время смотрел на вопрос.
Потом закрыл блокнот. И только на лестнице понял, что дело он уже решил взять. Оставалось подобрать юридическое объяснение. В этом смысле адвокаты мало чем отличаются от наследников.