32. Местная филармония. Вшивый полёт шмеля

Местная филармония мирового значения, (как гордо значилось на её позолоченной вывеске), сегодня претендовала на абсолютный триумф. Программа была монументальной, и к финалу грандиозного вечера оркестр приготовил главное оружие — зубодробительный, виртуозный «Полёт шмеля», заявленный в качестве коронного номера на бис. Дирижёр, чья бабочка сидела с математической точностью, уже занёс палочку, готовясь взметнуть музыкантов в стратосферу высокого искусства.
Но в оркестровой яме назревала катастрофа. Место второй скрипки пустовало почти весь концерт. Марк — интеллигентнейший отец-одиночка — влетел в яму за считаные мгновения до финального номера. Его фрак был слегка помят, а в глазах застыл первобытный ужас.
Дело в том, что ровно за час до начала детской продлёнки сад закрыли на карантин. Короткое, безжалостное сообщение в родительском чате гласило: «Уважаемые родители, у детей обнаружены вши. Заберите всех домой». Оставить пятилетнюю дочку одну Марк не мог, а концерт мирового значения не ждёт.
В итоге план спасения карьеры был реализован с дерзостью военного стратега. Пятилетняя Соня, замотанная в огромный чёрный шарф, была тайно пронесена за кулисы и надёжно спрятана прямо под пюпитром второй скрипки. Инструктаж был строгим: сидеть тише воды, ниже травы и не издавать ни звука, пока папа играет.
Оркестр вступил. Скрипки начали выводить безумное, стремительное жужжание шмеля. Темп был сумасшедшим, пальцы музыкантов летали по грифам. Марк отчаянно орудовал смычком, косясь одним глазом в ноты, а вторым — вниз, под ноги. Дочка сидела смирно. До тех пор, пока шмель в исполнении оркестра не вошёл в свой самый мощный, кульминационный вираж.
Шмель жужжал так, что у первой виолончели едва не дымилась канифоль. Дирижёр в экстазе взмывал над пультом, совершая кульбиты, достойные олимпийского золота. Зал замер, боясь вздохнуть под этим лавинообразным натиском высокой классики.
Марк играл как бог, краем глаза контролируя пространство под ногами. Соня честно держалась первые две минуты. Но пятилетний ребёнок и Римский-Корсаков — величины разного порядка. От бешеного вибрато отцовской скрипки прямо над ухом у девочки проснулся непреодолимый творческий зуд. К тому же тема закрытия детского сада всё ещё жгла её маленькую душу.
Когда оркестр взял секундную, выверенную партитурой паузу перед финальным штурмом — то самое мгновение идеальной, пронизывающей тишины, когда слышно даже падение волоска из смычка, — из-под пюпитра второй скрипки раздался чистый, звонкий и оглушительный детский фальцет.
Соня не просто запела. Она решила просветить филармонию мирового значения. На мотив «Полёта шмеля», идеально попадая в ритм, она на весь зал выдала:
— А у На-а-асти вши-и-и! И у Па-а-аши вши-и-и! И у ме-е-еня-а-а...
Дирижёр застыл в позе распятого насекомого. Его палочка дрожала, указывая куда-то в район левой ложи, а лицо приобрело оттенок дорогого пармезана. Стотысячный шёпот зрителей мгновенно прекратился — тишина стала такой плотной, что в ней физически ощущался коллективный зуд.
Марк зажмурился, мысленно прощаясь с карьерой, пенсией и надеждами на спокойную старость.
И тут случилось то самое чудо, которое не просчитает ни один алгоритм. За первым пюпитром сидел концертмейстер — старый, прожжённый музыкальный волк, переживший трёх министров культуры и один дефолт. Он посмотрел на бледного Марка, затем на пунцового дирижёра, а потом... безупречным, молниеносным движением опустил смычок на струны и подхватил сонин ритм.
Оркестр, вымуштрованный годами играть в любых условиях, среагировал на автомате. Виолончели дали сочный, ироничный бас, флейты весело заколотили по клапанам. Детский фальцет тут же потонул в этой мощной лавине звуков, но Соня успела задать главное — победный, хулиганский ритм. Сам Марк, выдохнув всю накопленную за день панику, врубил такой безумный, искрящийся финал, какого эта сцена ещё не слышала. Это был уже не Римский-Корсаков. Это был чистый, первозданный джаз на тему внезапного карантина.
Когда стих последний аккорд, зал секунду молчал. А потом взорвался. Это были не дежурные филармонические хлопки — люди орали «Браво!» и топали ногами.
Из-под пюпитра, привлечённая шумом, наконец высунулась Соня. Дирижёр, тяжело дыша, медленно повернулся лицом к музыкантам. Он вытер пот со лба белоснежным платком, посмотрел на сияющую девочку, затем на зал и, внезапно улыбнувшись, поклонился лично второй скрипке.
В конце концов, высокое искусство должно быть ближе к людям. Даже если ради этого ему приходится делить одну сцену с паразитами и гениями.