Пустота

                Довольно мудрствовать. Пора и помолчать.
                Аристофан "Облака"
- Виктор Ильич, Вы идёте обедать? - Лена Грымова из отдела приставов-исполнителей заглянула в кабинетик, который он занимал. - Уже час...
- Да-да, Леночка, - он прервал изучение дела, лежавшего на столе. - Идите,  я вас догоню.
Обедали как всегда в столовой с незамысловатым названием "Борщов", на первом этаже офисной многоэтажки напротив здания службы. Леночка болтала без умолку, красочно вспоминая недавний отпуск в Геленджике, он поглощал комплексную пищу без всяких эмоций.
- Что-то Вы сегодня задумчивый, Виктор Ильич, - Грымова наконец отключилась от восторженных воспоминаний. - Неприятности?
- Да нет, ничего сверхъестественного, Леночка, - он придал улыбке невозмутимость. - На медкомиссии вчера был.
- И что говорят? - спросил долговязый Паша Артемов, тоже из отдела приставов. - К эскулапам только попади, точно больным станешь.
- Говорят, пора на пенсию, - сказал он. - Возраст плюс последствия бурной жизни.
- Да какой это возраст - шестьдесят четыре года, - сказала Леночка. - У некоторых жизнь только начинается, дети выросли, иллюзий не осталось, зато опыт какой бесценный.
- Про иллюзии это ты хорошо сказала, - он улыбнулся. - Собственно, в будущем году мне и так официально предложат выйти в отставку. Так что недолго вам осталось моё общество терпеть.
- Нам Вас будет не хватать, - сказала Леночка. - В городе останетесь или на дачу переедете?
- Не знаю, не обсуждал еще с супругой. Она у меня дама городская, к деревенской жизни не привыкшая. Да я и сам навыки подрастерял, дрова колоть, воду из колодца на горбу таскать. Забыл уже, как это делается.
- А мне так в деревне нравится, - сказала Леночка. - Когда к свекрови в Удалово выбираемся, целый день на улице, в дом захожу только покушать. Прошлым летом такие гладиолусы вырастила, хоть на выставку отправляй.
- Это хорошо порезвиться неделю за все лето, - сказал долговязый Паша. - Максимум  -  две, если с погодой повезло. А ты поковыряйся в поле в дождь да грязь, с раннего утра до позднего вечера, посмотрю я тогда на тебя, морковку неумытую.
- Да ну тебя! Сам ты морковка.
Все дружно рассмеялись.
После обеденного перерыва он вернулся к розыскному делу.
- Ну-с, давайте знакомиться, Кондрашин Парамон Сергеевич, - негромко произнёс он, привычка разговаривать с заочным визави у него была давняя, со времен работы в милиции. - Имечко у Вас просто улет, родители, верно, чудные ребята были.
"Из староверов что ли сибирских, - подумал он. - У них в ходу были ветхозаветные имена - Онаний, Пафнутий, Акакий. Статью про это читал".
Он взглянул на графу - место рождения.
"Да нет, из наших, местный попандреу. Ну, и наколбасили вы делов, дорогой товарищ, к своим шестидесяти двум".
Он пробежался глазами по перечню долгов. Пятнадцать миллионов перед налоговой инспекцией, суммарно около трех - перед банками и частными лицами. Последний раз умудрился взять в кредит в "Займи мани мигом" пять тысяч рублей  полтора года назад, эти копейки тоже не вернул.
"Болезнь у человека, - подумал он без всякой иронии. - Не может не воровать".
А вот это любопытно. Он вчитался в биографию разыскиваемого, составленную на основе кредитных досье. Учился в МГУ, на философском факультете. Отчислен на пятом курсе за систематическую непосещаемость учебных занятий.
Что же это Вы до диплома не дотянули, укорил он невидимого собеседника, четыре года грызли гранит науки, а на пятом взяли да бросили. Разочаровались в выбранной профессии? Бывает, понимаю.  Характер, я смотрю, у Вас резкий, Парамон Сергеевич, жена, бедняжка, верно плачет от Вашего поведения.
В графе семейное положение значилось: разведен, был женат дважды.
Уже не плачет, уже доплакалась. Когда развелись во второй раз, Парамон Сергеевич? О-о-о, двадцать четыре года назад. Не скучно холостяковать? Или девушки с пониженной социальной ответственностью не позволяют вьюноше грустить?
Так, в розыск гражданина объявили в мае, а сейчас у нас последняя неделя августа. Он вспомнил физиономию коллеги, когда тот передавал ему дело перед уходом в отпуск.
- Товарищ, конечно, по Вашей части, Виктор Ильич, - сказал коллега с плохо скрываемым удовлетворением. - Тёртый калач, этот Парамон. Двадцать лет в долгах как шелках, а всё нипочем. Имущества нет, счета пустые, нигде не работает, официально, во всяком случае. Замучился запросы направлять. На что живет, ума не приложу.
- Неужели под амнистию не попадал? - удивился он.
- Попадал, и не раз, - пробурчал коллега. - Только налоговая на него больно уж зуб точит. Сколько раз дело вновь возбуждали по их требованию.  Сто пятнадцатый ФЗ, сами понимаете.
- Понимаю, - сказал он. - Уклонение от уплаты налогов - главный грех российского гражданина.
- А в сочетании с отмыванием незаконных доходов просто смертный. Смертнее не бывает, - добавил коллега.
- Ясно, - сказал он. - Активность в социальных сетях проверяли?
- Руки не дошли, - отмахнулся коллега. - Работы невпроворот, пукнуть не успеваю. Да и что её проверять, эту активность. В "Одноклассниках" или ВК все равно не написано, где он сейчас находится. Может, он за границей давно, лежит себе на пляже в Майами и над нами, бедолагами, посмеивается.
- У него же, наверняка,  запрет на выезд из страны, - сказал он.
- Обошел, - сказал коллега. - Не удивлюсь, если поддельный паспорт раздобыл. Почем я знаю. Я Вам и говорю, тёртый калач этот Парамон. Короче, "висяк" конкретный.
- Хорошо, я займусь, - сказал он. - Удачно съездить в отпуск.
Домой он шел через парк. Он всегда ходил этой дорогой, за исключением особенно снежных зимних дней, когда нерасторопные дворники не успевали расчистить аллеи. Мимо руин крепостной стены, на которой когда-то жители города отражали нашествие войск короля Стефана Батория. Парк был запущенный, что придавало ему невероятную прелесть. Короткий подъем на пологий холм, с которого открывался вид на реку и церковь Благовещения на другом берегу. Церковь недавно отремонтировали, в хорошую погоду она сверкала в солнечных лучах голубыми изразцами. В этой незыблемости бытия было нечто умиротворяющее, что-то такое, что он не мог окончательно сформулировать.
После ужина (жена приготовила любимые голубцы по-закарпатски), он налил рюмочку коньяка и вышел покурить во двор. Дом, где он жил с самого детства, находился в старом районе, совсем недалеко от центра, был двухэтажный, из первой послевоенной постройки, когда город восстанавливали после разрухи. Сын, он давно освоился в Заполярье, в Норильске, трудился в инженерном управлении медного комбината и неплохо зарабатывал, много раз предлагал обменять эту, как он выражался, халупу на более комфортное жилье, нужную сумму он доплатит.
Они с женой благодарили и неизменно отказывались. Жена выросла в таком же доме на соседней улице, в этом обшарпанном районе все было свое, родное, знакомое, застывшее вне времени и исторических катаклизмов.
Он расположился в крохотной веранде, спрятавшейся среди разросшихся акаций.  Одинокий фонарь тускло поблескивал над  подъездом.
Мысли опять вернулись к злополучному Парамону.
"Ведь у тебя, дружище, в девяностые и начале двухтысячных была увлекательная жизнь, - он затянулся сигаретой. - Судя по записям в трудовой книжке, все время в столице, там директор, здесь директор,  по названиям сплошные торговые фирмы, как водится, стройматериалы и прочий хлам ".
- Вы не подумайте, Парамон Сергеевич, что я совок-ретроград- консерватор, - негромко произнес он. -Просто я столько торгашей в своей жизни повидал, и когда в милиции работал, и здесь в службе судебных приставов. История у всех одна и та же, словно под копирку. Начинали кучеряво, дорогие квартиры, шикарные авто, отдых за рубежом через каждые три месяца, а потом банкротство, долги выше крыши и в "бега", если не посадили или не застрелили. Слишком много бездельников для одной отдельно взятой страны, на всех везения не хватает.
- Витя, ты идешь? - раздался голос жены из приоткрытого окна. - Тут такой интересный сериал показывают.
- Иду, - ответил он.
Завтра проедусь на адрес по прописке. Понятно, что клиент там не живет, на повестки приставов ни разу не откликнулся. Поговорю с соседями, в домоуправлении, авось, какие концы сыщутся.
Утром накрапывал дождик. Он надел старенький реглан и резиновые сапоги, ехать предстояло на окраину города, где начиналось предместье с огородами и фруктовыми деревьями. Дороги там ремонтировали не чаще, чем один раз в полвека, в последний свой визит лет пятнадцать назад он вместе с милицейской опергруппой хохотал до упаду, рассматривая деревянные тротуары, гордыми островками торчавшими среди непролазной грязи.
Дом, в котором был прописан Кондрашин, оказался восьмиэтажным рабочим общежитием. В такие при Советской власти селили приехавших из окрестных деревень и работавших на местных заводах. Потом заводы позакрывались, оказавшуюся неприкаянной жилплощадь поделили на квартиры и продали за недорого всем желающим.
У подъезда, впрочем, было чистенько, в урне полиэтиленовый пакет, чуть в отдалении двое работяг обжигали в металлической бочке обрезки кабеля. Вонючий запах резины наполнял воздух.
- Этого пассажира  не видали? - он показал работягам фотографию Кондрашина.
- А ты кто? - недоверчиво спросил один, с золотой фиксой во рту.
- *** в кожаном пальто, - по-свойски ответил он. - Не въехал, что ли?
- Да въехали мы, начальник, въехали, - ответил второй в рабочей куртке с плохо застиранными пятнами. - Не видали. Ты лучше коменданта поспрошай, на первом этаже его конура, в правом коридоре, на двери табличка висит.
- Ладно, - сказал он. - Пожар здесь не устройте средь бела дня.
- Всё под контролем, - заверил который с фиксой. - Профессионалы.
- Нет, этого человека я никогда не видел, -  комендант  вернул фотографию после внимательного изучения. - У меня память на лица отменная, полжизни в этой общаге комендантом. Нет, никогда прежде не встречал. В какой, говорите, квартире он прописан?
- Восемьсот двадцать девятая.
- Так это Ларисы Савельевой жилплощадь. Сама она с мужем в Ленинграде живет, в городе бывает редко, наездами на два-три дня. Но счета оплачивает своевременно, без задержек. Серьезная женщина. У меня есть её телефон, могу дать, если надо.
- Будьте так любезны, - сказал он. - Как у этой Савельевой отчество?
- Отчество? - комендант покопался среди счетов. - А,вот. Савельева Лариса Сергеевна.
- Любопытно, - сказал он. - Как её девичья фамилия случайно не знаете?
- Сейчас посмотрю, - комендант подошел к стеклянному стенному шкафу и достал папку с надписью: "Личные данные жильцов". - Ага, Савельева Л.С., девичья фамилия Кондрашина, 15.04. 1978 года рождения.
- Похоже, младшая сестра, - сказал он.
- Вполне может быть, - подтвердил комендант. - Закон не запрещает прописывать ближайших родственников.
- Да, конечно. В квартире сейчас кто-нибудь проживает?
- Молодая семейная пара из Томска арендует последние полгода. Можете подняться, если хотите, но вряд ли застанете. Утром видел, как они на работу уходили.
- Попытка не пытка, - сказал он, вставая со стула. - Спасибо за помощь! Лифт-то работает?
- Обижаете, - сказал комендант. - У нас всё работает.
Поднявшись на восьмой этаж, он постучал в железную дверь нужной квартиры. Дверь не открыли, он постучал в несколько соседних.
Середина дня, все нормальные люди на работе.
Одна из дверей приоткрылась, на него внимательно смотрела старушка с седыми буклями  в домашнем халате. У ноги старушки притаилась шикарная персидская кошка.
- Здравствуйте! Я из отдела дознания службы судебных приставов, - представился он, подошел поближе и показал удостоверение. - Когда жильцы из восемьсот двадцать девятой домой возвращаются?
- Вечером, - сказала старушка. - Молодые, работают как проклятые.
- Ясно, - сказал он. - Вы этого человека здесь не видели?
Он показал фотографию Кондрашина.
- Нет, - сказала старушка. - А кто это?
- Предположительно, брат Ларисы Савельевой.
- Я и Ларису-то раза три всего видела, - сказала старушка. - Она давно из города уехала. Он что-то натворил?
- Иначе бы не искали, - он достал из бумажника самодельную визитку, сделанную на служебном принтере. - Попросите соседей из восемьсот двадцать девятой мне позвонить, когда с работы придут.
Обратно на службу он ехал в полупустом автобусе. Дождь так и не прекратился, мелкие капли дрожали на оконных стеклах, придавая городскому пейзажу оттенок сентиментальной грусти.
"Какое холодное лето в этом году, - подумал  он. - Слякотная пора, чистая осень.  А Парамон, похоже, беден как церковная мышь, иначе зачем в халупе сестры прописываться? Надо проверить на всякий случай, какая недвижимость на ней числится, но вряд ли это ложный след".
В кабинетике он заварил крепкого чая и плеснул немного "Женевера" из глиняной бутылки, которая предусмотрительно хранилась в сейфе. Можжевеловую водку привез в подарок сын после полугодовой стажировки в Голландии. Сначала диковинный напиток показался ему дрянью, но при добавлении в чай оказывал благотворное воздействие, особенно в дождливые дни как сегодня: по телу разливалась приятная истома, мысли в голове складывались в простую и ясную картину.
Он залез в базу данных недвижимого имущества. На Савельевой, помимо общажной халупы, числилась трехкомнатная квартира в Гатчине. Там же были прописаны сын и муж.
"Интересно, сколько стоит квартира в Гатчине? - подумал он. - С одной стороны, ближайший пригород Петербурга, так что немало. Но и не так уж много, особенно если новостройка, не Невский же.  Ипотеки нет, значит, купила на свои или братец поддержал в лучшие времена. А прописала его в халупе, чтобы к ней поменьше вопросов было. Как-то так получается".
Он набрал номер Савельевой. Ответил приятный женский голос.
- Ивлев Виктор Ильич, - представился он. - Отдел дознания службы судебных приставов вашего  родного города, Лариса Сергеевна.
- Слушаю Вас, - спокойно ответила Савельева.
- Мы разыскиваем Вашего брата, Парамона Сергеевича. Подскажете, как с ним связаться?
- Я не знаю, - Савельева держалась невозмутимо. - Мы с ним редко общаемся. Иногда он звонит, но номер всегда не определяется. Я так поняла из последнего разговора, что он где-то на Дальнем Востоке.
- Ясно, - сказал он. - Давно был разговор?
- Месяцев восемь назад.
- У меня большая просьба. Передайте Парамону Сергеевичу мой номер телефона, если вдруг объявится.
- Хорошо, - сказала Савельева. - У Вас всё?
- У Вашего брата большие неприятности. Посоветуйте ему не прятаться.
- Хорошо, - сказала Савельева и отключилась.
Он налил горячего чая и добавил пять капель "Женевера".
Так, дама проинструктирована. Значит, Парамон отслеживает действия приставов через госуслуги, они обязаны уведомлять о всех постановлениях. Про Дальний Восток  сестрица наврала и про телефон тоже, ежу понятно. Да,  непрост Парамон Сергеевич и легко сдаваться не собирается. На что рассчитывает, на срок давности? Долги висят двадцать лет, но не могут же они висеть вечно.
Он помешал ложечкой сахар в чае. Россия - страна инерционная, в ней процессы, особенно негативные, продолжаются десятилетиями. Точно сказал кто-то из этих балаболок, что по телевизору вещают.
А  может быть все куда проще: ни на что Парамон  не рассчитывает и на на что не надеется. Живет, исходя из фактов, они гонятся, он убегает. Как там, я от бабушки ушел, я от дедушки ушел. Шестьдесят два года, инфаркт или инсульт может настигнуть в любой миг. И все - завершилось бегство, в суде последней инстанции все одно голым стоять придется.
Наверное, в такой жизни присутствует  своеобразная интрига, усмехнулся он, расслабиться и перестать озираться нет никаких шансов. Пожалуй, я даже завидую. Моя жизнь прошла в рутине милицейских будней и унылой работе судебного розыскника. Зато имею заслуженную репутацию порядочного и честного служаки. Только на эту репутацию на высшем суде тоже никто смотреть не будет, почему-то я в этом не сомневаюсь.
Последующие дни выдались суматошные. Нагрянула внеплановая проверка из Москвы и, хотя лично к нему никто претензий не предъявлял, атмосфера на работе была взбудораженно нервная.
В эти дни сразу после обеда он сваливал со службы под благовидным предлогом  и отправлялся в центральный сквер. Днем народа в сквере было немного, в основном молодые мамаши с грудничками, в павильоне с гордым названием "Шахматный клуб" одиноко сидел старик с седой и лохматой как у льва шевелюрой.
- Здравствуйте, Александр Борисович, - поздоровался он.
- Здравствуй, Витя! - ответил старик. - Давно тебя не видел. На работе завал или со здоровьем что?
- На работе как обычно - суета сует, - ответил он. - А со здоровьем кряхтим помаленьку.
- В твои годы грех жаловаться, - бодро сказал Александр Борисович.
Недавно Александру Борисовичу исполнилось восемьдесят семь и держался он молодцом. Он был из тех чудаков, что по утрам обливаются ледяной водой и зимой спозаранку бегают по тротуару в одних спортивных трусах и лыжной вязаной шапочке, распугивая полусонных прохожих, спешивших на работу.
За свою долгую жизнь Александр Борисович насмотрелся в родной стране всякого и разного, в течении тридцати с лишним лет возглавлял местное локомотивное депо. Его портрет, в строгом костюме с орденскими планками и надписью "почетный железнодорожник", до сих пор висел на аллее трудовой славы у здания областной администрации.
Оперуполномоченный ОБЭП Ивлев познакомился с Александром Борисовичем в начале девяностых. Времена тогда были лихие, зарплаты не платили по полгода, Ивлев расследовал хищения неучтенного металла со склада депо, и очень быстро стало понятно:  воровство приобрело такие масштабы, что без угрызений совести можно отправить за решетку весь трудовой коллектив предприятия.
С этими невеселыми выводами он пришел к начальнику депо.
- Воруют, говоришь, у меня нещадно, - Александр Борисович выслушал его не перебивая, лишь чертя круги и треугольники на листе бумаги. - Знаю. Сейчас октябрь на дворе, а зарплату последний раз в апреле выдавали. А у людей семьи, дети, им святым духом питаться?
- Но закон есть закон, - веско сказал Ивлев. - Один для всех.
- Ты эту истину нашим властителям напомни, - насмешливо произнес Александр Борисович. - А то они, похоже, подзабыли. Закон что дышло: куда повернешь, туда и вышло.
- И что делать? - растерянно произнес Ивлев.
- Ты мент, ты и решай, что тебе делать, - лицо Александра Борисовича вдруг напомнило ему египетского сфинкса. -  А я своим людям с голода подыхать не позволю.
Уголовное дело тогда затухло, как бы само по себе, а с Александром Борисовичем сложились приятельские отношения, ровно в пределах разницы в возрасте и субординации.
- Партию сыграем? - предложил Александр Борисович. - Братьев-пенсионеров не видать, верно, занедужили.
- С удовольствием, - сказал он. - Сыро, погода нелетная, из дома ломает выходить.
- Да уж погода, - согласился Александр Борисович. - "У природы нет плохой погоды", как Алиса Фрейндлих поет. Я с ней, между прочим, лично знаком, один раз коньячком угощал. В семьдесят втором году работал начальником перегона в Иркутской области, на станции Тайга, откуда поэт Евтушенко родом. Алиса Бруновна с театром на гастроли ехала, зима, буран, полотно занесло по самые не балуйся. Три дня с артистами в комнате начальника станции зажигали, как современная молодежь выражается,  пока уборочная техника подтянулась: армянский трехзвездочный, настоящий, не то что сейчас, омуль малосольный с Байкала, разговоры задушевные. Обаятельная она женщина и красивая, Алиса Фрейндлих. Эх, хорошие были времена...
- Молодость, - меланхолично заметил он. - Жизнь впереди казалась бесконечной и яркой как обложка модного журнала.
- Ты белыми или черными? - Александр Борисович расставил фигурки на шахматной доске. - Что-то ты смурной. Осенняя ипохондрия навалилась? Рановато, только начало сентября.
- Давайте белыми, - сказал он. - Давно не играл. Дядю одного разыскиваю, практически мой ровесник, двадцать лет в бегах. Вот и мысли в голову разные лезут, издержки профессии.
- Жулик? - спросил Александр Борисович.
- Разумеется. Кто же еще, наша служба порядочными работягами не интересуется. Из коммерсов, в девяностые был звездой на небосклоне, потом разорение и вытекающие из этого удовольствия. Удивительно, что до сих пор живой.
- Тогда много народа полегло, - сказал Александр Борисович. - У меня племянник был, толковый в принципе мальчишка, хирургом работал в Оренбурге. Подсел на перегон японских тачек из Владивостока в Россию. Меня все уговаривал подключиться: "Бросай, мол, дядя, свое депо. Сейчас время упаковаться". Застрелили во глубине сибирских руд. Его когда хоронили, я подумал: "Вот и упаковался, дружище".
- Сейчас другие развлечения, - сказал он. - С пулеметом по степи побегать, например.
- Понимаю тебя, - сказал Александр Борисович. - Но я за нынешнего президента голосовал не потому, что в таком восторге от Путина. Только в нашей дремучей стране одно правило незыблемое: чем власть крепче, тем жизнь спокойнее, надо ехать за локомотивом, а не переться ему навстречу.
- Да я и не спорю, - сказал он. - Я сам такой же. Только все чаще стал ловить себя на мысли, что жизнь у всех разная и правда у каждого своя. А претендовать на истину в последней инстанции стыдновато.
- Витаминчики попей. А лучше съезди в санаторий на пару недель. Раз тянет философствовать, значит, организм сигнализирует: пора отдохнуть.
"В отпуск что ли и правда отпроситься, - подумал он, сидя в рабочем кабинетике. -  Свалить в близлежащий санаторий для пенсионеров, где бабушки чинно вяжут по вечерам, медперсонал обходительный, а бравые дедули втихомолку распивают портвейн из поселкового сельпо".
Дни в самом деле стояли  унылые, мелкий моросящий дождик, казалось, не прекратится никогда.  Столичная проверка благополучно завершилась без кадровых перестановок, в здании службы царила привычная рутина. На море сейчас лепота, вздохнул он, сезон заканчивается, людей немного и нет оглушающей южной жары.
На море они с женой ездили последний раз в двадцать первом году, потом авиационные рейсы запретили в связи с военной угрозой, а тарахтеть почти трое суток на поезде ломало.
Ладно, нюни не распускаем, сказал он себе, проверим активность товарища Кондрашина в соцсетях.
Нужный аккаунт  в ВК отыскался сразу. Аккаунт был действующий, Парамон Кондрашин регулярно публиковал едкие, язвительные заметки, часто скабрезные и совсем не патриотичные.
- Товарищ власть не любит, - отметил он. - Впрочем, ему любить и не за что".
Заметки чередовались со ссылками на какой-то литературный сайт.
Он улыбнулся:
"Остап Бендер когда-то переквалифицировался в управдомы. А Парамон Кондрашин, похоже, в писатели. Вполне в духе времени, сейчас писателей как грязи осеннею порою на скотном дворе. Только их никто не читает, все трудятся в поте лица ради хлеба насущного".
Он перешел по одной из ссылок. Рассказ назывался "Везунчик".
"- Э! Куда бежишь, - сказал старый грузин и поставил на стол кувшин вина. – Не убежишь, как ни старайся.
- Не пью, - равнодушно сказал он.
- Э! Я тоже не пью. Пил бы, водку поставил. Это так, сок виноградной лозы, немного перебродивший за зиму.
- Разговаривать будем? – спросил он.
- Будем пить вино, закусывать, смотреть на море и молчать, - сказал грузин.
- Хорошо.
Он взглянул на красноватую жидкость, заполнившую стакан. А куда ты действительно бежишь?
За последние десять лет он первый раз приехал на море. Хотя последние десять лет не работал. Десять лет назад он снял костюмчик с галстуком, отказался от аренды офиса и пристроил самых близких сотрудников, кого куда получилось. Самому устроиться на работу не удалось. По нормальной московской традиции ему не отказывали, обещали подумать, но в тоне этого обещания почти не скрывалось: «Больно в крутых компаниях работал. Неужели всё просрал? Да наверняка в тумбочке запрятано на чёрный день. Такого возьмёшь, потом полгода будешь разбираться, где украл».
На самом деле, он заработал не так много, как могло показаться со стороны, и, чего греха таить, действительно просрал. Как-то незаметно, иногда в пьяном угаре, иногда просто по дури, конечно, он слишком много пил в тот момент, когда завязал с бизнесом. Последние друзья и прислужники вытягивали по ниточке остатки прежней роскоши, он это понимал, но так уютно было лежать на диване в пьяной нирване. Когда деньги закончились окончательно, пришлось протрезветь. Он разогнал друзей и прислужников, оглянулся по сторонам и с ужасом понял, что безнадёжно устарел к своим сорока.
- Завтра утром иду на ставриду, - сказал старый грузин. – Если хочешь, присоединяйся.
- Спасибо, - сказал он. – Я люблю морскую рыбалку.
Надо перечитать Горького и Чехова, они о таких  как я много писали, подумал он. Хотя не всё так плохо, он старательно вызывал в памяти былой оптимизм. К тому моменту, когда он стал банкротом, дочка заканчивала институт. Он был ранний папа, женился в восемнадцать, дочка родилась, когда ему исполнилось девятнадцать. У них были замечательные отношения, после развода с женой в процессе воспитания он участвовал умеренно, но искренне. Дочка у него получилась умница, всё понимала, сумела после института попасть на престижную работу в другой стране, специальность у неё, правда, была не очень девичья, судебный криминалист, он по этому поводу шутил: «Папа – мошенник, а дочка ловит преступников. У нас соглашение: мы работаем в разных странах». Дочка не пропадёт, подумал он в свои сорок, и пустился во все тяжкие.
Он брал кредиты, перекрывал одни другими, постепенно всё его имущество перекочевало в собственность банков, за счёт этой пирамиды удалось несколько лет пожить спокойно. Он съел семь пудов соли в технологиях ухода от судебного и уголовного преследования. Несколько раз он пытался заняться бизнесом, его благополучно кинули, и, наконец, наступил тот момент, когда кредиторы собрались в могучую кучку и прижали к стенке. Он нисколько не сомневался, что этот момент когда-нибудь наступит и с удовольствием подготовился бы к нему, если бы только кто-нибудь рассказал, как следует подготовиться.
С имуществом пришлось расстаться и, слава богу, подумал он, в последнее время содержать это имущество совсем не было денег, всё время надо было унижаться и клянчить отсрочку у всяких комендантов и домоуправов, напоследок он провёл головокружительную авантюру, убедив главных кредиторов выдать ему некоторую сумму наличными, фактически за красивые глаза. Он расписал полученный бюджет на ближайший год, выходило, что тратить нельзя больше двухсот долларов в месяц, снял квартирку в доме, подозрительно напоминавшем рабочее общежитие, потом плюнул, купил билет на автобус в один конец и поехал в Крым.
- Ты везунчик! – сказал старый грузин.
- Почему? – удивился он.
- У тебя длинные пальцы. Такие обычно у гомиков или везунчиков. Так что ты – везунчик.
Ах, да, женщина, подумал он. Во всех классических историях с хэппи-эндом, в минуту самой отчаянной жизненной невзгоды, появляется женщина, которая вдохновляет пассажира на гениальную торговлю акциями железнодорожной компании или подобное фуфло. Прежние ****и отъехали на подобающее финансовому состоянию расстояние, с женой он развёлся так давно, что у него ни разу не появилось желания сойтись вновь. И потом, ты слишком много пил, подумал он, какой из тебя на хрен кавалер.
В результате он успокоился на простой мысли, что женщины ему не интересны. «А женщины это чувствуют», - убеждал он однажды случайного попутчика в поезде. Попутчик был сильно пьян, чертовски хотел спать и охотно поддакивал.
«Я просто не старею, - незамысловато соврал он попутчику. – Как в двадцать лет, меня увлекает каждая встречная юбка». «Здоровье надо иметь лошадиное, - сказал попутчик. – Я лягу с вашего позволения, у меня завтра очень сложные переговоры».
У него не было ощущения, что жизнь заканчивается, хотя всё подсказывало, что это именно так и есть: денег хватит на полгода, как ни экономь, в этой общаге, если он вернётся жить туда, он разобьёт чьё-нибудь ебло и его отправят за решетку, наконец-то, обрадуются многие его враги, а чего, он вспомнил О.Генри, в тюрьме трёхразовое питание и книжки разрешают читать. В его положении следовало бегать по немногочисленным знакомым, которые ещё отвечали на телефонные звонки, и умолять устроить на работу хоть кем-нибудь, дворником, сторожем, чернорабочим.
- Хорошее вино, - он пригубил из стакана. – Сам делаешь?
- Из деревни привозят, - сказал старый грузин. – Они там, в горах, знают толк в вине.
А если поселиться здесь, подумал он. Жить на пляже и бить баклуши, твоё самое любимое занятие. «А зимой?» - недоверчиво спросил организм. «А зимой, - с абсолютным спокойствием подумал он, - зимой можно и замерзнуть. Потому что я везунчик».
Ранним утром старый грузин приволок нехитрые рыбацкие принадлежности к лодке. Он сидел на песке у самой кромки воды и без всякого выражения смотрел на горизонт. Старый грузин загрузил удочки в лодку, неторопливо вычерпал консервной банкой накопившуюся за ночь воду и, перекрестившись на солнце, отчалил от берега…"
Он вышел перекурить на улицу. Сразу за стоянкой находилась курилка, слепленная по последней административной моде из темно-грязного пластика. В курилке как обычно благодушествовал долговязый Паша Артемов из отдела приставов-исполнителей.
- Как здоровье, Виктор Ильич? - спросил Паша.
- Жив пока, - сказал он. - Медкомиссию прошел, только попеняли, что надо бросать курить.
- Надо, - согласился Паша.- Сигареты дорожают как на дрожжах, мне супруга всю плешь проела. Хоть на деревенский самосад переходи.
- Ты еще найди этот самосад, разве что в Китае,  - ухмыльнулся он. - Скажи мне, Павел, кто вел исполнительное производство по Парамону Кондрашину до передачи дела в розыск?
- Кондрашин, - Паша наморщил лоб. - А этот, бегун на длинные дистанции. К нам дело поступило пару лет назад из Москвы в связи с переменой Кондрашиным адреса регистрации. Ренат Загитуллин вел, а когда он уволился, я  готовил постановление о передаче в розыск.
- И что думаешь? - спросил он.
- Да что тут думать, - сказал Паша. - Обычная история, кому я должен, всем прощаю. У него реальных долгов, кстати, не так уж и много, налоговая инспекция штрафы накрутила в три раза превышающие основную сумму, по частным займам та же фигня с судебными пенями.
- Могли бы и на амнистию подать, - сказал он. - Чего с нищего взять.
- Могли бы, - сказал Паша. - Но это анализ надо проводить, в предистории копаться,  а оно мне надо.  Я тут дорабатываю до конца года, перед праздниками заяву по собственному желанию напишу.
- Чего так? - спросил он.
- На СВО собрался, - сказал Паша. - Вот где деньги достойные платят.
- Можно и погибнуть, - сказал он. - Или, хуже того, инвалидом стать.
- А я и здесь себя полным инвалидом ощущаю, хоть  руки-ноги целые: платят слезы, работа дебильная - за алиментщиками гоняться. У меня вон свояк за "ленточку" съездил, заплатили, конечно, меньше, чем обещали, но все равно немало. Свояк  тачку прикупил, не новую, поддержанную, но в хорошем состоянии, с семьей на море в Анапу съездил. Я его послушал и решил: отправлюсь-ка я тоже Родину защищать.
- Каждому свое! - сказал он. - Ты мальчик взрослый, решай сам.
Ночью он долго ворочался в постели, не в силах заснуть. Ему виделся залитый солнцем берег моря, волны, с неспешным шумом набегающие на песок, лодчонка под парусом на горизонте. Парамон управляет парусом и с опаской вглядывается в багровеющее небо.
- Вить, ты не заболел? - обеспокоенно спросила жена.
-  Не спится, - сказал он. - Дождяра достал, льет и льет. Пойду, покурю.
- Бросал бы, - сказала жена. - Вот и доктора советуют.
- И ты туда же, - сказал он. - Может и брошу, когда на пенсию выйду.
Утром, придя на работу, он позвонил Пете Щукину. С Щукиным, тогда совсем молоденьким летёхой, недавним выпускником Академии ФСБ, взводным спецназовской роты,  он познакомился больше двадцати лет назад на второй чеченской войне. Его, замначштаба сводного отряда МВД, командировали в Гудермес, затариваться провиантом и снаряжением.  На том же складе буянил лейтенант Щукин, требуя от вороватых интендантов снабжение в соответствии с накладными. Лейтенант, как быстро выяснилось, был из одного с ним города и учился в одной с ним школе, только десятью годами позже.
За неделю вынужденного отпуска, усмехнулся он, вспоминая, интенданты выдавали товар в час по чайной ложке, ссылаясь на обстоятельства военного положения, кукурузной араки была выпита земляками не одна фляжка. На ее количество обстоятельства военного положения не влияли.
- Здорово, контрик, - сказал он. - Ты еще в подполах ходишь или полкана на погоны нацепил?
Щукина служба помотала по миру,  Сирия, Африка, китайская граница, в итоге он осел в родном городе, в областном управлении контрразведки, в должности не первой, но и не последней.
- Здорово, Ильич, - сказал Щукин. - Представление наверх ушло, может, и обрадуют на Новый год  добропорядочного борца с вражиной. Сам как, всё у приставов?
- У них, - сказал он. - Пошептаться бы надо, у тебя как вечером со временем?
- Да вроде не занят, - сказал Щукин. - Давай в семь часов у  кукольного театра.
Здание кукольного театра - бывший купеческий особняк девятнадцатого века, недавно отреставрировали, фасад украшала уменьшенная копия часов образцовского театра в Москве. На площади перед театром соорудили музыкальный фонтан и расставили лавочки в советском стиле, новая городская достопримечательность радовала глаз местным жителям и приезжим.
Было прохладно, но солнечно, дождик, слава богу, прекратился. Они устроились на дальней лавочке, чуть поодаль подростки осваивали катание на роликовой доске.
- А почему не хочешь сделать официальный запрос? - спросил Щукин, выслушав его просьбу определить местонахождение передающего устройства по IP-адресу аккаунта в соцсетях. - Родственник какой напакостил?
- Скорей, родственная душа, - сказал он. - Тягомутина с этими запросами, а меня сроки поджимают.
- Да уж, фискалов у нас не жалуют, - согласился Щукин. - Могут и отказать в содействии под благовидным предлогом. Ладно, сделаю. Перезвоню через пару дней.
- Насколько точно можно определить локацию? - спросил он.
- Зависит от ряда факторов. Если стационарный компьютер, проще. Если мобильный телефон, то сильно влияет частота передвижений владельца. Опять же, где сейчас этот бедолага. У нас в городе, то вычисляемая площадь буквально несколько квадратных километров. А если, например, в Австралии, сам понимаешь, плюс-минус океанский переход.
- В Австралии он вряд ли, - сказал он. - Чутье подсказывает, что он здесь, в городе.
- Гадать не будем, - сказал Щукин. - Узнаю, сразу наберу. Сам-то как? Слышал, наверное, начальника управления МВД, который тебя подсидел и вынудил в службу судебных приставов перейти, за взятку арестовали.
- Читал в прессе, - сказал он.
- Нет желания в полицию вернуться на белом, так сказать, коне. Я с нашими перетер, контора готова содействовать. В МВД опытные кадры  позарез нужны, чтобы молодняк нос не задирал.
- Уже нет,  - сказал он. - Мне через год на пенсию. Буду у фискалов срок досиживать.
- Наверное, ты прав, - сказал  Щукин. - Как часто повторяет одна моя знакомая, дама,  между прочим, высоких моральных принципов: не надо суетиться под клиентом, а то клиент разозлится, встанет и уйдет.
- Веселая у тебя знакомая, - расхохотался он. - Передавай при случае привет.
Через несколько дней он рассматривал компьютерную распечатку местонахождения IP-адреса, присланную Щукиным.
- Компьютер, похоже, стационарный, - сказал Щукин по телефону. - Находится в квартире или офисе. Несколько раз проверяли, днем и ночью, локация одна и та же. Еще какая помощь нужна?
- Да нет, спасибо, Петр Макарыч, дальше сам справлюсь.
- Ну, бывай тогда, - попрощался Щукин. - Почапал я на совещание, слушать нотацию, почему так мало шпионов поймано.
Он посмотрел на карту: сужающийся к низу квадрат между улицей Авиаторов  и Октябрьским проспектом. В нижнем углу - восьмиэтажка с магазином "Пятерочка" на первом этаже. По левой и правой сторонам две жилые "хрущевки", перпендикулярно им - дом, судя по приложенному фото, похожий на общежитие. Через дорогу - высотка современной постройки и административное здание, кажется, там располагается областной минздрав.
"Значит, Парамон все-таки в городе, - подумал он. - Я не ошибся".
Снимает угол в одном из этих домов, цены на аренду здешнего жилья невысокие. Или у бабы живет. Нет, у бабы вряд ли, он волк-одиночка, таким всегда комфортнее, когда никого нет рядом.
На что? Наверное, сестра подбрасывает или еще кто из родственников, где-нибудь подрабатывает без фанатизма. Судя по заметкам в ВК и полученному хоть и не до конца образованию,  Парамон явно не романтик слесарно-токарной деятельности на благо отечества и народа.
Ну-да, он же писатель. Интересно, сколько зарабатывают неизвестные широкой публике литераторы? Предполагаю, что сущие копейки, не хватит на гвоздики для гробика. Платят ему эти гроши, естественно, "в черную", для Парамона отметка в Пенсионном фонде хуже самоубийства. О пенсии он не думает, чего о ней думать, до завтра бы дожить. Как он написал в своем рассказике: " Он сидел на песке у самой кромки воды и без всякого выражения смотрел на горизонт". Ну-да, именно так.
Поиски теперь займут два, три дня от силы, с перерывом на обед и бесконечными перекурами. Так что вопрос не в этом. Вопрос в том, что дальше делать с Кондрашиным Парамоном Сергеевичем, 1964 года рождения, разведенным, на учете в нарко и психдиспансерах не состоящим? Расстрелять на месте, без суда и следствия, как порочащий порядочное общество элемент?
Понятно, что Парамон будет пучить зенки: "Это какая-то ошибка, Вы меня не за того принимаете". Кондрашин далеко не дурак и вне всякого сомнения психологически готов к возможному задержанию. Ему остается только от всего отказываться, блеять белиберду, что никаких извещений  от приставов он не получал, прикинуться немым актерского мастерства не хватит и медицинское освидетельствование не пройдет.
Ради чего тогда вся его кипучая деятельность дознавателя службы судебных приставов? Чтобы отправить нищего неумолимо стареющего человека на зону, где тот быстро скопытится, а самому в это время смотреть вместе с супругой по "ящику" сериалы про честных и принципиальных ментов? Ради гипотетической вселенской справедливости: "вор должен сидеть в тюрьме"? Тогда у нас полстраны по тюрьмам распихать можно.
Первый раз он увидел Кондрашина, когда дежурил в машине напротив входа в "Пятерочку". В принципе, он не очень любил ездить в городе на своем автомобиле, предпочитая спокойную езду на дачу в летние выходные. Но в эти дождливые дни бродить под зонтиком в поисках должника тоже не улыбалось.
Кондрашин вышел из магазина, одетый в рабочую куртку с надписью "Доставляем круглосуточно", держа в руке прозрачный полиэтиленовый пакет с бутылкой водки, молоком, рыбными консервами и батоном. Закурил и пошел в сторону общежития.
Он вылез из машины и пошел следом. Кондрашин докурил и нырнул в единственный подъезд. Выдержав паузу, он тоже зашел в подъезд. Дверь была на кодовом замке.
"Понятно, - подумал он. - Вахтера нет, эта общага тоже попала под раздачу, распродана поквартирно".
Еще два дня, сменив пост поближе к общежитию, он наблюдал, как грузовичок с той же надписью, что и на куртке - "Доставляем круглосуточно", привозит Кондрашина домой, примерно в одно и тоже время, около пяти пополудни. Кондрашин выбирался из кабины с уставшим лицом и больше на улице не появлялся.
"Надо же, - удивился он. - Грузчиком подрабатывает, не каждый в его возрасте сможет мешки на горбу таскать. Хотя Парамону просто некуда деваться. Но в любом случае респект и уважуха".
Разбрызгивая лужи, он доехал по залитым дождем улицам  до работы, заперся в кабинетике и вылил остатки "Женевера" из глиняной бутылки в пузатую рюмку. Чокнулся с каучуковой обезьянкой, стоявшей на столе,  выпил залпом, закурил и отчетливо, словно на широкоформатном экране в кинотеатре, представил их встречу.
Он курит у подъезда общежития, Кондрашин вылезает из кабины грузовичка и обращается к нему:
- Извините, у Вас закурить не найдется?
- Да, пожалуйста, - он протягивает Парамону пачку.
- Поиздержался в последнее время, - жалуется Кондрашин, жадно затягиваясь сигаретой. - Зима на носу, а у меня ботинки совсем прохудились, пришлось на новые копить. С нашими грузчиковскими доходами не разжируешь. Вот и стреляю сиги, извините, ради бога!
- Без проблем, - говорит он. - Вам дать еще?
- Если можно - две, - они входят в открывшийся лифт. - Вам какой этаж, мне последний.
- А мне шестой, - говорит он. - Ну, удачи Вам, не хворайте!
Он выходит на шестом этаже, приоткрывает балконную дверь на лестничной площадке и долго смотрит на дождь.
Он нашел в компьютере файл с уже подготовленным текстом, бегло перечитал и уверенно допечатал последний абзац:
"В связи с отсутствием у разыскиваемого движимого и недвижимого имущества и финансовых средств на счетах в банках/иных кредитных организациях, а также невозможностью определить его местонахождение, считаю целесообразным розыск Кондрашина П.С., 08.03.1964 года рождения прекратить, исполнительное производство в его отношении закрыть и признать безвестно пропавшим.
Старший судебный дознаватель Ивлев В.И."