Стаффордширский терьер - как ИИ сожрал литературу

ГЛАВА 1

На улице стояла удушливая жара. Последние дни мая задали планку всему предстоящему лету. Запах яркого букета цветущих и отцветших растений невидимым облаком парил повсюду, терроризируя несчастных аллергиков, плетущихся по городу с красными глазами и носами. Все люди, снующие туда-сюда по тротуару, выглядели какими-то блаженно-разморенными, пытаясь сосредоточиться на работе, которая никак не вязалась с этим жарким, палящим днем. Здесь, среди прочих, спасаясь от жары, проходил молодой ярославский писатель, Тимур Евгеньевич Берг.
Он был среднего роста, тощего телосложения. Глаза его, скрытые за квадратными стеклами очков, были болотного цвета. Он нервными движениями протирал раскрасневшееся лицо салфетками и поправлял свои черные, слегка вьющиеся волосы, приглаживая их назад. Белая рубашка его была расстегнута на две верхние пуговицы, а отполированные туфли, казалось, плавились при каждом соприкосновении с асфальтом. Лицо его, немного сложное и угловатое, выражало крайнюю степень какого-то огорчения. Он все время вздыхал и жмурился, затем, ругаясь беззвучно, беспрестанно снимал очки и протирал лоб. Наконец, свернув в сторону набережной и настигнув ее, он занял первую попавшуюся свободную скамейку.
Расположившись на ней, он снова снял очки, ужасно неудобно сидевшие на его переносице, которую он сейчас потирал. Людей было немного, а без очков, с его слабым зрением, Бергу и вовсе казалось, что он смотрел на разлитую акварель из разных цветов, которые медленно переливались и двигались. Сделав глоток уже теплой, гадкой газировки, он снова поморщился и впал в глубокую задумчивость.
Зазвонил телефон.
— Да, — буркнул Тимур, ответив на звонок.
— Через пару часов буду на месте, уже в Ярославской области! Как ты назвал заведение, к которому подъезжать? «Что ли»?
— Нет, — так же отрывисто и раздраженно отвечал писатель, — кофейня «Эпикур», напротив «Штолле»! Я же скидывал вам геолокацию, Гриш. Сто пятьдесят семь раз проговаривали! Открой чат, я там для кого картинку рисовал со стрелочками? Все, увидимся, не придумывай проблем.
— Хорошо, хорошо, не нервничай, — раздался мечтательный голос какого-то наивного человека по ту сторону телефонной линии, — кофейня «Эпикур», напротив «Штолле», вспомнил, вспомнил я… остальным коллегам передам. Скоро свидимся!
Берг снова беззвучно выругался, нервно взмахнув кулаком. Проходивший мимо восьмилетний мальчик задорно засмеялся, чем еще больше разозлил молодого писателя. Затрещали уведомления в Telegram. Тимур поморщился:
— Господи, этих господ писателей всегда так сложно собрать в одном месте! Привыкли жизнь своим героям усложнять, вот и себе теперь придумывают сложности, — ворчал Берг, вставая со скамьи и направляясь вдоль набережной. — Успею еще пройтись, — и, с мрачным видом, побрёл навстречу жаре и зною под шум кричавших бакланов.
Но прежде, чем мы продолжим, расскажем читателю вкратце, что случилось с нашим героем накануне описанной сцены.
Несколько дней назад Тимуру, как вполне состоявшемуся молодому писателю (на момент рассказа ему было не более тридцати одного года), победившему в нескольких крупных конкурсах, было крайне интересно изучить интернет-ресурсы в поисках новых литературных состязаний. Беспрестанно листая веб-страницы, он внезапно для себя открыл номинацию, которая вполне соответствовала его творческому потенциалу. Ничего не предвещало беды, пока Берг читал положение о конкурсе, как вдруг… глаза его наткнулись на ужаснувшую его строку (Тимур был впечатлительным человеком).
Она гласила следующее: «Если ваша работа написана при помощи нейросети — укажите название ИИ». Что было дальше, Берг уже не смог читать, поскольку глаза его, казалось, настолько расширились, что напоминали плоские тарелки с черными точками посередине. «Вот и приплыли… — думал Тимур Евгеньевич. — Какой кошмар! Мы создали голема!»
Пока Берг рефлексировал на тему несправедливости в отношении писателей, не имеющих ни единого шанса против ИИ, он продолжал листать конкурсы и, на свою беду, открыл недавно закончившийся, в котором уже был оглашен список победителей. Тема была посвящена научной фантастике. Именно тогда Тимур прочитал ясные строки, гласившие, что первое место заняла работа, написанная при помощи ИИ!.. Он рассеянно схватил телефон и принялся скидывать эту ужасную для него новость во все писательские и литературные чаты, в которых состоял. Заворчали и стар, и млад. Этот день перевернул мир молодого писателя с ног на голову.
Новость о победе ИИ, который мастерски направлялся одним хитрым писателем из Тамбова, действительно всколыхнула литературное окружение Берга. В это теплое время года он жил на своей даче под Ярославлем, в хорошем элитном поселке, где дачи плавно перерастали в коттеджи – от одноэтажных до двухэтажных, из добротного кирпича. Здесь ему писалось и творилось много лучше, чем на городской квартире, особенно в сезон жары и зноя. И вот, с наступлением вечера, Берг призвал все творческие высшие силы на помощь: ему хотелось верить, что человек способен выстоять против ИИ! Какой кошмарный сон наяву! Ведь он недавно победил в конкурсе, где его поочередно хвалили выдающиеся писатели и критики нашей современности. А сейчас что? Найдется умник из какой-нибудь области, заарканит ИИ, и такой сюжет завернет, который в обедневший веками писательский ум никогда и не заглянет.
Чего только Берг не делал: гулял далеко в поле, фантазировал, что он отшельник, пытался вызвать драму в сердце, выдавить слезу, расставлял руки в разные стороны и бежал вперед, ловя это изворотливое и непостоянное вдохновение, которое в любой момент так предательски легко ускользает… «Приди хоть толика осознания, толика мысли, божественной искры! Не хочу верить, что какой-то тамбовский писатель, хитро умеющий маневрировать с ИИ и всякими ChatGPT, теперь будет побеждать год за годом! И как писать? Как творить? Теперь сталкивать лбами будут не писателей, а их оружие, и не перо, а чужой искусственный труд! Это же… абсурд! В чем тогда будет смысл литературы, если ИИ впитает в себя лучшие произведения русской классики и будет генерировать то, на что уже не способен наш обрюзгший ум?!» — думал Тимур и обращал взгляд в небо.
Но ничего, естественно, ему не пришло. Никакого вдохновения и даже малейшей мудрой мысли.
«Как же удивился бы Гёте, так высоко ценивший свободу творческого вдохновения, если бы узнал о существовании ИИ. Нужна идея? Пожалуйста, интеллект скомпилирует её на основе сотен тысяч лучших образцов. Нужна шлифовка, осмысление написанного, корректировка? Не вопрос, ИИ придет на помощь. Как же тогда с ним тягаться, если…» — но Тимур прервал свою мысль. С ужасом заметил он впереди, посреди поля, своего соседа, выгуливавшего на поводке устрашающего стаффордширского терьера. Солнце начинало заходить за горизонт, оставляя их в надвигающемся сумраке одних.


ГЛАВА 2

Тимур боялся собак с семи лет, и тому была определенная причина. Однажды, на обычной прогулке во дворе, на него набросилась уличная дворняга, плотно вцепившись своими клыками в правую ляжку. Маленький Тимур, который прежде весело бегал и играл с деревянным автоматом, даже не успел ничего понять. Отовсюду раздавался крик. Все во дворе разбежались, начиная звать взрослых. Схватив Тимура за ногу, собака тянула его на себя, уставившись безумными, горящими глазами на побледневшего от испуга ребенка.
Маленький Берг не понимал, что с ним происходит, он только чувствовал всем своим небольшим телом, как злое чудовище тянуло его на себя, а он, чтобы не упасть, упирался свободной ногой в землю и сопротивлялся. Странное состояние оцепенения охватило его: он не чувствовал боли, холода или жара, он словно на мгновение потерял все способности ощущать, и вся его жизнь обратилась в эту страшную минуту, которая могла быть решающей. С ужасом подбежал отец с соседом — такими прыжками и рывками, на какие способны только родители, спешившие на выручку к своим детям.
— Разжимай пасть! Разжимай пасть! — слышал Тимур голос отца, которого не узнавал в это мгновение.
— Палку в пасть, разжимай! Не тяни собаку ни в коем случае, иначе вырвем кусок, вырвем! Береги ногу! — кричал отец, как остервенелый.
Взрослые копошились с псом недолго. Зажмурив глаза, Тимур ждал разрешения этой страшной истории и вдруг почувствовал, как собака отпустила его ногу. Он с грохотом упал на спину с широко раскрытыми глазами. Облаком поднялась пыль и песок. Тимур дрожал, не решаясь повернуть голову на свою ногу, чтобы узнать, что же с ней сталось. В его детском мозгу отчетливо возник только один вопрос: «откусил или не откусил?» Надо сказать, что рассуждал он об этом с истинным мужским хладнокровием. Послышались глухие удары и протяжный вой собаки, перерастающий в скуление. Тимур дрогнул. Отец подбежал к сыну и здесь случилось самое страшное – на улицу выбежала мать, которая одновременно кричала и рыдала, звала скорую. Тимур тяжело задышал, взволнованно смотрел по сторонам. Его пугал шум, пугало окружение, пугали глаза отца, который суетился вокруг лежащего сына. Затем Тимур приподнял голову и посмотрел на ногу - штанина была разодрана. Он отчетливо видел зияющую рану, из которой на песок текла кровь. В мгновение мальчик ощутил и боль, и ужас своего положения. Он громко заплакал и закричал.
Берг уже не помнит, что с ним случилось дальше. Самое яркое воспоминание навсегда засело в его мозгу, а вот стадии лечения, восстановления и прочее он помнил фрагментарно. Одно чувство, несомненно, титановым саморезом вкрутилось в его подсознание – страх перед собаками. Всегда, где бы он ни был, независимо от возраста, он боялся внезапной встречи с этими созданиями. Бывало, он заворачивал в переулок, шел с возлюбленной за ручку, беседовал о вечном и вдруг как снег на голову выбегала огромная дворняга, с озорством виляя своим грязным хвостом. Эти собачьи глаза вселяли ужас в Берга. Он находил в них притворную преданность и ласковую игривость, переходящую в коварную хитрость, выдающую в них хищников и убийц. Врагов, но никак не друзей человека. Вся душа Тимура моментально уходила в пятки, и он бледнел, не находя в себе сил переступить порог своего собственного кошмара. В тот день он резко отвел свою девушку в сторону, и повел ее быстрыми шагами по другому пути, бесконечно озираясь назад. 
С тех пор Берг всегда сторонился собак, и даже лай невысокой глупой собачонки мог вызвать в нем рефлекторное вздрагивание, заставляющее сердце биться сильней. К сожалению, дача, которую он выбрал для творческой жизни, не располагала к безопасности от этих четвероногих созданий. Лай слышался повсеместно. Одно успокаивало – поводок. Если мужик вёл своего терьера на поводке, то это не беда, это еще можно стерпеть. Во всяком случае, удержит. Приветствовал Тимур и намордники, но хозяев, которые отпускали своих гигантских собак бегать без поводка, намордника и присмотра, позволяя им носиться по полю и яростно подбегать к незнакомцам – этого Берг никак не мог понять и таких мест сторонился.
В этот вечер он проявил неосмотрительность. Погрузившись в свои мысли, он решительным образом проигнорировал тот факт, что один из его соседей, весьма неприятный тип, иногда выгуливал жуткого стаффордширского терьера, от которого кровь стыла в жилах. Это был страшный экземпляр, тигрового окраса, напоминавший одноглавого цербера. Тимур непременно изучил эту породу и был в ужасе, узнав, что сила укуса этого чудовища практически равна волчьей.
Хозяин пугал окружающих не меньше своего пса. Бывший предприниматель, в разводе, живущий в пьянстве и одиночестве в своем загородном доме. Он был крепким, плечистым и напоминал сжатый кулак, который мог в любое время нанести удар. Волосы его были жесткие, с проседью, всегда немного взъерошенные. Густая щетина, покрывавшая жестокий кривой рот, также серебрилась. Часто он выходил на прогулку выпившим и от него постоянно несло амбре от дорогого коньяка, вперемешку со стойким одеколоном и табачным душком. Для прогулок он неизменно надевал тряпичный, изношенный серый пиджак поверх черной, неряшливой футболки. Звали его Владимир Анатольевич Усов.
Усов имел дурную славу жестокого и деспотичного человека. Всегда при любом удобном случае он выливал свою агрессию либо в боксерскую грушу, висевшую у него в коридоре, либо на охоте, либо на травле, на которую он возил своего терьера. Травля – особенно странное явление, которое Тимур никогда не понимал. Собак стравливали друг с другом на импровизированных «аренах», оборудованных в виде больших клеток. Усов обожал с азартом наблюдать, как его стаффорд набрасывался зверем на свою жертву. Хозяин пса не преследовал никаких выгод от этого предприятия, кроме удовлетворения своей природной потребности в жестокости: через собаку он осуществлял своё желание причинять боль. Порой страшно было видеть, с каким остервенением и наливающимися кровью глазами Усов сопровождал это кровавое действие. Нередко доставалось и его псу, который часто выводился на прогулку с обкусанными и ободранными лапами.
О собаке можно судить по её хозяину, и наоборот. Сумерки уже опустились и поле стремительно чернело. Берг увидел Усова, который вальяжно держал поводок, словно намереваясь в любой момент спустить пса. Терьер, по своей озлобленной натуре, моментально зарычал и залаял, срываясь с места, но пока еще удерживаемый Усовым. Берг побледнел от страха. Он не знал, куда ему деться, боялся обойти их, но и трусом выглядеть не хотелось – не бежать же стремглав через высокую траву к своему дому. Усов, подойдя ближе, узнал Тимура, и его жестокий рот криво усмехнулся. Даже на таком расстоянии чувствовался запах крепкого алкоголя, бьющего в нос.
— Боишься собак? — произнес он своим неприятным голосом, каким обычно изъясняются кабацкие пьяницы. В глазах Усова блестела какая-то дьявольская мысль, а тем временем стаффордширский терьер остервенело лаял и всеми усилиями своего мускулистого тела пытался вырваться.
Тимур помотал головой, но бледность его лица говорила об обратном. Вся душа снова ушла в пятки.
— Уберите его, пожалуйста, — сдавленным, как от одышки, голосом, произнес писатель.
— Значит, боишься? — с каким-то бесовским азартом произнес Усов, подходя все ближе и ближе, но придерживая пса к себе. — Тогда чего живешь здесь? Дворняг тут много. Может того… страх-то пора перебарывать? Быть мужчиной?
Берг не оценил шутки и осознал страшную вещь: хозяин был пьян сильнее обычного, поскольку был крайне и подозрительно разговорчив. Быстрыми шагами Тимур ушел в сторону поля и принялся обходить эту мрачную парочку, трясущимися ногами преодолевая высокую траву. В этот момент Усов ослабил хватку, и стаффордширский терьер сделал такой стремительный рывок, что Тимур едва удержался на ногах, чтобы не свалиться и не закричать от ужаса. Отпустив пса на большое расстояние, Усов снова подтянул поводок к себе. Стаффордширский терьер щелкал своей клыкастой пастью, брызжа слюной, в метре от побледневшего Тимура. Хозяин собаки залился басистым смехом, приговаривая: «Зря боишься! Мой пёс не дурак – зла не сделает, команды не ослушается!»
Потрясённый, Тимур быстрыми шагами добрался до своей дачи. Скрывшись за высоким коричневым забором, он отдышался. Сердце его билось столь сильно, что заглушало собой трель сверчков в потемневшем саду. Еще долгие ночи ему снились кошмары о том, как он уходит в поле и видит соседа, спускающего с поводка собаку-людоеда, преследующую Берга и вцепляющуюся пастью в его горло. На этом моменте писатель всегда вздрагивал и просыпался Он поднимался с постели и долго не мог уснуть, думая о том, как же он уязвим.


ГЛАВА 3


Тимур зашел в свою любимую кофейню. Подойдя к барной стойке, он дружелюбно улыбнулся своему приятелю Борису –  искусному маэстро в мире кофе и просто приятному в общении человеку – пожал ему руку и, перекинувшись парой фраз, направился прямиком к столику у окна, где и планировалась так называемая сходка писателей, посвященная чрезвычайной ситуации с бурно развивающимся искусственным интеллектом. Берг всегда страдал странной привычкой быть сверхпунктуальным – если встреча назначалась в 16:00, он был на месте уже в 15:20, и так далее. На этот раз он пришел на двадцать минут раньше и, заказав излюбленный аэропресс, расположился поудобнее.
Кофейня находилась прямо в центре Ярославля, на одной из улиц, ведущих к Красной площади, где по неизменной традиции стоит Ленин, указывая своей рукой в неизвестное никому будущее. Внутри интерьер был весьма аскетичным – белые стены, плитка на полу. В центре возвышалось огромное комнатное раскидистое растение, вокруг которого располагались столики. По углам, в горшочках, были высажены декоративные кипарисы. Окна были небольшие, узкие и, по-видимому, не менялись со времен, когда этот этаж дореволюционного дома был возведен. На белых стенах были разбросаны цитаты греческих философов, а справа, под ними, нарисованы их профили на современный лад. Так, например, сам Эпикур был в солнцезащитных очках, Платон надувал жвачку, а Демокриту Абдерскому пририсованы рожки черта, которые, по мнению художника, очень хорошо подходили его каноническому оскалу.
Берг, переводя дух, ощутил, что даже сквозь прохладу кондиционера воздух как будто налился предгрозовой тяжестью. Он выглянул из окна и приметил чернеющие облака, медленно надвигающиеся из-за соседнего дома. Как писатель, надо признать, он очень обрадовался такому атмосферному стечению обстоятельств, придающему встрече некий мрачный и таинственный оттенок. Ничего не поделаешь – творческая личность всегда падка на такие спецэффекты! Наконец, зазвенел колокольчик входной двери, и в проеме показался первый из приглашенных на эту сходку.
Это был писатель Юрий Симанский. Он был высоким, сгорбленным, в круглых очках, коричневой рубашке и серых классических брюках. Волосы у него были русыми, спадающими до плеч и зачесанными назад. Ему было где-то тридцать четыре года, но себя он вечно выставлял непременно старше. Пишет он в основном нравоучительные повести о том, как наше поколение перестало ценить прекрасное, как кануло оно в небытие потребительства и гадостей развратных увеселений, как стало тяжело и одиноко человеку думающему. Естественно, все герои Симанского в конце либо умирали в одиночестве, либо в попытках найти истину сходили с ума. Как видим, ничего нового Юрий Павлович (а именно так он всегда представляет себя в обществе, не иначе!) современной словесности не предлагает и не изобретает. Любит Достоевского, Куприна, каких-то малознакомых читателю западных философов и еще Бог знает кого.
Подойдя к Бергу, Симанский высокомерно, в своей манере, подал ему мягкую потную писательскую руку и присел рядом. Тимур поморщился и бегло обтер салфеткой ладонь.
— Вовремя ты, Юрий Павлович, прямо до дождя успел, — произнес Берг, с торжественным взглядом приветствуя поднесенный ему на стол стеклянный сосуд с ароматным кофе, с благоухающей палитрой темного шоколада и фруктовых нот.
— Вовремя никогда не бывает, — кисло, по своему обычаю, произнес Симанский и поправил очки, которые постоянно съезжали. Лицо у него всегда, надо сказать, выглядело грустным. Уголки губ были опущены вниз, брови слегка сдвинуты, как бы в каком-то вечном неудовольствии, из-за чего морщины на лбу прорезались и углублялись преждевременно для его возраста. Маленькие глаза его блестели какой-то наигранной тоской и, как выражается он в своих книгах, «бездной снисходительного отношения к потерянной молодёжи».
Берг пожал плечами и молча сделал глоток любимого кофе. «Господи, какое блаженство!» — думал Тимур, смакуя густой, мастерски приготовленный напиток. Он хотел было предложить Симанскому тоже что-нибудь заказать, но тот уже достал маленькую книгу современного автора с громким названием «Потерянные надежды и совращенные умы» и демонстративно принялся читать. Лицо его выглядело еще более неестественно унылым.
Звонок зазвенел снова. В помещение вошел второй писатель, которого сразу же радостно поприветствовал Берг и с таким же сильным контрастом, одарил вялым кивком Симанский. Вошедшим оказался писатель Григорий Бельмонт, автор многочисленных приключенческих и романтических книг. Его цикл «Таинственный остров влюбленных русалок» победил в одной из номинаций на недавнем литературном конкурсе. Самиздат «Очкарик» с решительной радостью печатает Бельмонта (разумеется, это не настоящая фамилия, а псевдоним, склеенный из фамилии Константина Бальмонта и Мельмота), поразительно продуктивно издающего книгу за книгой. В общем, Гриша Бельмонт был на разрыв.
Улыбнувшись широкой улыбкой, зачесав расческой пышные волосы назад и покрутив левый закрученный ус, он, в своем белоснежном костюме, присоединился к коллегам. Его ясные голубые глаза сверкали то на Симанского, скисшего настолько, что казалось, уже не сможет открыть рта, то на Берга, с нетерпением наливавшего кофе в чашку.
— Нашел все-таки кофейню? — улыбнулся Тимур. — Честно признаюсь, ты меня здорово взбесил тем звонком.
— А, это-то? — сказал звонким, бодрым голосом Гриша Бельмонт. — Ну ты же меня знаешь. Я очень скорый, поспешный, так сказать, в вечном потоке! — писатель говорил сбивчиво и энергично, как на пробежке. — Вот пока я ехал сюда, не поверишь, в голову такой сюжет врезался, такой сюжет!..
— Опять про злого колдуна в пещере? — умирающим голосом спросил Симанский, посмотрев на того сквозь стекла очков.
— Ну-ну! — бодро ответил Бельмонт. — Это все в рамках моей новой концепции. Представьте: Ярославль, но в псевдоисторическом контексте. То есть это как бы восемнадцатый век, но не восемнадцатый. В центре города стоит темная башня, которую способны видеть только избранные…
— Ты ведь историю плохо знаешь, — произнес Симанский, перелистывая очередную страницу.
— Ну и что? И что? — подался вперед Гриша Бельмонт. — Мои книги, надо сказать, самодостаточны! Моей фантазии хватает для почвы, на которой стоит моя основная мораль книги!
Симанский отрывисто засмеялся, услышав слово «мораль». Бельмонт вскипел.
—  Чего ты смеешься, Юрий Павлович? Не всем, пожалуй, хочется читать твою нудятину про экзистенцию и потерянное поколение! У нас каждый век, каждое десятилетие кто-нибудь обязательно пишет про распад нравов, потерянное поколение или еще что-нибудь! Никакого новаторства!
Симанский мрачно посмотрел на Бельмонта. Тимур предчувствовал неладное. «Не с тех начался сбор, не с тех!» — подумал Берг и хотел было остудить разгорячившихся коллег, как вдруг вошла девушка. Все трое писателей тут же смягчились.
Это была Генриетта Розанова. Читатель уже догадался, что это писательский псевдоним. Несмотря на глуповатый выбор имени (а мы не имеем права осуждать и спорить с писательским псевдонимом, принимаем его как должное), это была очаровательная девушка двадцати девяти лет. Невысокого роста, с пепельными волосами, подстриженными по плечи. Она была в легком летнем платье. Глаза девушки были живыми и добрыми, а образ, надо сказать, был пропитан какой-то мягкостью. Она напоминала букет из полевых цветов, любовно оформленный хорошим флористом. У Тимура сложилось впечатление, будто у него снова началась аллергия – настолько Генриетта благоухала.
Молодая писательница была в топе своего жанра. Повести и романы Розановой были весьма разнообразны, но в основном твердили об одном и том же. О красоте, вселенской любви, доброте, сердечности. Иногда позволяла себе пустить чеховскую слезу, давая героям расстаться, но потом снова их соединяла. Когда она подошла к мужчинам, все улыбнулись и даже Симанский, все время читавший книгу, поспешно отложил ее в сторону. Генриетта ему нравилась премного.
— Как давно мы не виделись! — с улыбкой произнес Тимур.
— Прекрасно выглядишь, Генриетта! — в своей манере пафосно сказал Бельмонт.
— Поздравляю… поздравляю с победой! — с сильным волнением в голосе выдавил Симанский и покраснел.
— Победой? Это же было год назад! Конкурс-то давно уже состоялся и, наверное, позабыт всеми, — пропела сладким голосом, как птичка, Генриетта и с легкостью, как зефирка, уселась за стол. Симанский нервным движением поправил очки, пригладил волосы, и не спускал глаз с девушки.
— Слушай, Юрий Павлович, — подумав немного, произнес Бельмонт, внимательно наблюдая за реакцией Симанского, — вот я хотел как раз спросить: ты почему в последней повести своей… как же там она называлась… а, вспомнил! «Час возмездия на Кутузовском проспекте», верно? Да, так, — сам спросил и сам ответил Бельмонт, — почему главный герой убил свою возлюбленную и застрелился? Ну сделай ты уже, Бога ради, счастливый финал! А то как-то…
— Да неудачная повесть, неудачная, — махнул рукой Юрий Павлович Симанский, словно от назойливой мухи.
— Юра может про высокие чувства писать, я знаю, — уверенно произнесла Генриетта Розанова, — во всяком случае, Геннадий Привалов из его «Выцветшего портрета» так романтично ухаживал за Варварой… поучился бы, Гриш!
— Да что уж там! — воскликнул Бельмонт.
— Ну давайте поговорим уже о повестке нашей встречи, — раздраженно пробормотал Симанский.
В этот момент на улице раздался гром. Все четверо с любопытством принялись разглядывать небо. Генриетта даже подскочила с места и, как маленькая девочка, с восторгом и трепетом наблюдала за почерневшими грозовыми облаками, в которых уже виднелись белые нити молний. Громыхание повторилось, а после него раздался звук, словно кто-то начал бесконечно долго сыпать мелкий песок на пол. Хлынула стена дождя.
В этот момент в кофейню вошел последний из негласной группировки писателей. Высокий, худой, мокрый и мрачный, с сырыми черными волосами и густыми усами, полностью скрывавшими маленький рот, он уставился на собравшихся. Все резко обернулись и замолчали. Это был писатель Константин Бессмертный. Нет, дорогой читатель, на сей раз это не псевдоним, а реальная фамилия. Он был известен в первую очередь циклом «Мертвая лагуна» и «Дом погребенных заживо». Неоднократно побеждал в номинациях «Ужасы» и «Современные хорроры». Поклонник немецкого романтизма, Гоголя, Эдгара Аллана По и многих других своих единомышленников.
Бессмертный был одет во все темное: рубашку, штаны, туфли. На левой руке он держал длинные бурые четки, которые бесконечно перебирал. Снова раздался гром. Молния сверкнула яркой вспышкой, озарив на секунду помещение кофейни. Бессмертный поприветствовал всех кивком и уселся рядом с Бельмонтом.
— Все-таки попал под дождь, Костя? — с милой улыбкой спросила Генриетта. Но ее шарм и очарование не действовали на Бессмертного.
— Какая феноменальная проницательность, — ответил Константин.
— Ну что же, — торжественно произнес Берг и поднялся со своего места, — давайте закажем по кофе и начнем наконец наше собрание!


ГЛАВА 4


Дождь хлестал, как из ведра, перебиваемый раскатами грома. Пешеходы в этой части улицы исчезли, как призраки, разогнанные непогодой. Кофейня была в полном распоряжении собравшихся. Писатели бурно беседовали, прерываясь каждый на свой кофе. Тимур, прежде активно споривший, замолчал. Он внимательно оглядывал заказы – это была его особенная забава – сопоставлять кофейный напиток с характером человека.
Так, например, сам Тимур любил аэропресс и причислял себя к натурам утонченным, ценителям прекрасного. Иногда он менял аэропресс на габет. Генриетта Розанова пила латте, считавшийся Бергом простым молочным напитком: нежным, с минимумом добавления кофейных зерен, предназначенным для людей мечтательных. Бельмонт заказал лавандовый раф, и без того сладкий, но нет, он туда еще и сахара положил ложку. Рафы Тимур вообще не понимал и считал людей, любящих этот приторный эликсир, фантастическими сангвиниками, сладострастными натурами или «позерами» (да простят читатели нашего Тимура Берга за его резкость мышления – он же писатель, а не кофейный эксперт и не психолог, не будем этого забывать!). Симанский заказал себе, как ожидалось, двойной эспрессо, крепкий и густой, как сгущенка. Он пил его и все время морщил свое лицо. Такой напиток любили либо люди депрессивные, либо люди, склонные к фатализму – что во вкусе, что в жизни. Бессмертный пил обычную бесплатную воду, за которую он принципиально заплатил, так страшно посмотрев на баристу, что тому пришлось согласиться. И здесь писатель Бессмертный остался загадкой для Тимура.
Писатели спорили уже час. Они рассуждали о том, как теперь писать, что будет через несколько лет, как победить нейросеть, есть ли выгода в сотрудничестве с ней? И нужен ли вообще человек, если есть виртуальный писатель, с легкостью перенявший науку у Гоголя, Пушкина и Лермонтова?
— Вот и по нам колокол прозвенел, — мрачно произнес Бессмертный. — Недавно смеялись над художниками, у которых нейросеть, очевидно, отобрала работу. Теперь, весьма вероятно, в отстойник отправят нас, писателей.
— Этого стоило ожидать, — вяло и уныло протянул Симанский, поправляя очки. — Через несколько лет наши бытовые и смешные истины будут никому не нужны. Сейчас-то читателям сложно угодить. Им подавай зрелищное, простое, но в то же время поучительное — такое, чтобы не нужно было заранее иметь большой литературный багаж. Полный экзистенциальный абсурд. Камю был бы в восторге, — вздохнул Симанский.
— Юрий Павлович, ну что ты такое говоришь! — воскликнул Бельмонт и сделал быстрый глоток, словно курица, клюнувшая зерно. — По-моему, расстраиваться совершенно не нужно! Вы думаете, нейросеть лишит нас божественного дара творца? Да ни за что! Мы станем хозяевами этого цифрового исполина, будем направлять и обучать его. Давайте по-честному: бывает, пишешь-пишешь, а потом впадаешь в ступор. На месяц, на год. Не дается этот дурацкий эпизод — а ведь он необходим! Раньше ради вдохновения приходилось искать мудрецов, ехать на Сахалин или в Европу. А сейчас? Достаточно открыть вкладку с ИИ, хранящим мудрость человечества. Он выдаст тонну тезисов и советов. Нейросети нужно брать в помощники, идти в ногу со временем! Пушкин писал пером, Чехов — чернилами, Водолазкин набирает текст на клавиатуре, а мы — то поколение, которое станет создавать сюжеты силой мысли. Почти как атланты!
— Собственно, ИИ интересен как эксперимент, — подхватил Симанский уставшим голосом. Он вяло пригубил эспрессо с таким видом, будто пил остывшие помои. — Я недавно читал, как Владислав Отрошенко с командой пытается с помощью нейросети дописать «Мертвые души». Такими темпами можно закончить и «Княгиню Лиговскую», и вообще всё что угодно. В этом роль ИИ колоссальна. Алгоритм проанализирует слог классика, переймет его стиль и с высокой вероятностью завершит начатое. Конечно, не идеально, но куда лучше обычного человека, который вечно норовит вставить отсебятину и псевдофилософию. Машина отсебятиной не страдает, — заключил Симанский и тяжело, изможденно вздохнул. Подперев щеку, он принялся тоскливо помешивать ложечкой густой черный напиток.
— А мне кажется, — начала Генриетта своим нежным голосом, — мне кажется, что в ИИ нет совершенно ничего плохого! Вообще, ИИ очень милый, если вы не заметили! Он всегда хвалит тебя, поддерживает, выслушивает, бесконечно может помогать править твои ошибки, заменяя редактора.
— Да, да! — с жаром произнес блистательный Бельмонт, — Я вот, дорогие друзья, прямо сейчас вам кое-что покажу… вот… сейчас… да! Прошу минуточку внимания!
Все, даже Симанский, с заинтересованностью посмотрели на энергичный жест Бельмонта, который демонстративно достал айфон и принялся что-то печатать.
— Сейчас… минутку! — просил он. — Одну минутку… Вот. Смотрите! Я написал, кто такая Генриетта Розанова и… что вы думаете? ИИ знает её! И вот, как интеллект характеризует нашу очаровательную героиню… ох… читаем, дорогие коллеги: «Генриетта Розанова – это современный русский прозаик, победительница многочисленных конкурсов за 2023–2025 годах. Её романы и повести обладают глубоким психологизмом, а любовные линии – эталонными сюжетами, проникнутыми духом Чехова. Её последний роман, «Голубь любви», по силе воздействия не уступает «Любовнику леди Чаттерлей». Родом из Ярославля…» — и прочее, и прочее.
— Ну, я же говорила, что ИИ – душка! — пропела Генриетта и, зажмурив глаза от удовольствия, пригубила свой сладкий напиток.
Симанский хотел что-то сказать, но, покраснев, уткнулся в меню. Бессмертный мрачно пил воду. Тимур не знал, как это комментировать. Вернее, знал, но не хотел обижать Генриетту.
— А вот что ИИ пишет про меня, — с довольным видом и сияющей улыбкой произнес Бельмонт, — итак, читаем: «Григорий Бельмонт. Современный прозаик родом из Твери. Пишет поразительные и яркие приключенческие романы. Победитель многочисленных конкурсов. Сильные стороны автора: новаторство в тексте, неожиданные сюжетные повороты, которым мог бы позавидовать сам Джордж Мартин. Продуманные миры, по логике и структуре не уступающие мирам Толкина».
— Вообще-то алгоритм ИИ, к которому вы обращаетесь, просто настроен так, чтобы вас не обижать, - не выдержав, перебил Симанский.
Генриетта удивленно посмотрела на коллегу. Бельмонт захлопал глазами и, не веря услышанному, принялся снова что-то вбивать в строку поиска.
— Да, это правда, — подтвердил Тимур. — Я тоже спрашивал. ИИ слишком подозрительно много меня хвалил. Так, словно я современный Достоевский, принесший в мир новое слово.
— А вдруг мы действительно особенные? — подхватил Бельмонт.
— Тогда вы такие же особенные, как и тысячи других писателей с Прозы.ру, которые обожают обвешивать себя комплиментами, сгенерированными нейросетью. А если вы очень особенные, то для таких, как вы, литераторы создали специальную нейросеть «Белинский», — мрачно вставил свое слово Бессмертный, смерив взглядом Бельмонта, — слышали о такой нейросети? — зловеще спросил писатель.
— Да… — задумчиво произнес Бельмонт.
— Слышали, конечно же, — уныло пробормотал Симанский.
— А кто такой Белинский? — наивно поинтересовалась Генриетта.
— В общем, я полагаю, никто «Белинскому» свои тексты не отправлял на анализ? И не спрашивал у «Белинского», как ему современные писатели Юрий Симанский, Генриетта Розанова, Тимур Берг или, например, Григорий Бельмонт?
Все, кроме Генриетты, слышали о «Белинском», но никто не рискнул посмотреть правде в глаза и спросить у этой нейросети о своих персонах. Эту нейросеть создали специально для тех, кто не боялся критики и резких формулировок. Алгоритмы этого ИИ настроены максимально агрессивно в отношении присылаемого материала. По последним данным, из десяти тысяч присланных текстов минимальное одобрение в духе „приемлемо“ получили только двадцать три работы.
— Я спрашивал про себя, — внезапно вставил Тимур. — Спрашивал, и, знаете, вам не советую. Я даже больше скажу: эта нейросеть разнесет любую сгенерированную книгу в щепки, мгновенно распознав в ней машинные алгоритмы. А уж какого мнения старина «Белинский» о нас, современных авторах... Впрочем, лучше вам этого не знать.
Тимур слегка приврал. На самом деле он проверял через программу всех присутствующих, кроме себя. Духу не хватило.
— Ну что, господа сочинители, поборники литературного кнута... вот мы и стоим у края пропасти, — мрачно произнес Бессмертный. — Моё мнение простое: эту войну мы обречены проиграть, пока будем халтурить и подходить к творчеству как обыватели. Пока наши мозги опираются на костыль технологий, мы мертвы как художники. Мы учимся думать у алгоритмов и рабски прибегаем к их помощи. И если мы превратились в таких ментальных инвалидов, то почему ИИ не должен просто вышвырнуть нас со своего пути? Ведь ты, Бельмонт, правишь свои тексты через нейросеть. Генриетта и вовсе выпрашивает у бота идеи, как лучше развить сюжет. Симанский, насколько мне известно, увлекся ролевыми играми с чат-комнатами. Мы сами тренируем искусственный интеллект изо дня в день, подкармливая его своими мыслями, потому что нам попросту лень напрягаться. Всё, можем расходиться. Колокол по нам отбил, и довольно давно. ИИ окончательно заколотил крышку нашего общего гроба.
— Ролевые игры? — подавив смешок, спросил Бельмонт и устремил взгляд на Симанского.
— Да, ролевые, — совершенно серьезно отвечал Юрий.
— Это… ну… как сказать… в какой сфере, ролевые-то? — едва не рассмеявшись, продолжал интересоваться Бельмонт.
— Литературной, — покраснев, продолжал спокойно отвечать Юрий. — Я задаю условия текстовой ролевки и беру за основу свои книги. И начинаю отыгрыш. ИИ следит за параметрами отыгрыша, устанавливает правила, раскрывает моих персонажей и отыгрывает их, так сказать, вне моего участия. И я могу следить за своими собственными персонажами со стороны, чтобы…
— …чтобы схитрить, — мрачно подытожил Бессмертный. — Это так называемый взгляд со стороны, чтобы переосмыслить или дописать своего персонажа.
— Это не хитрость, а эксперимент! Об этом я и писал статью, на которую ты, судя по всему, и ссылаешься! — вспылил Симанский.
— Ты её точно не сгенерировал, статью-то? — буркнул Константин.
— Ну-ну! — заступился за покрасневшего Симанского Бельмонт. — У Юрия Павловича, вообще-то, красный диплом! Он аспирантуру заканчивал и, к слову, не где-нибудь, а в Москве! Недавно закончил, верно? Мои поздравления, мои поздравления! — активно кивал Бельмонт, протягивая быстрым движением свою руку для рукопожатия.
— Благодарю, — надменно произнес Симанский и бросил кислый, высокомерный взгляд на Бессмертного, пожимая руку Григорию.
— Мальчики, не ругайтесь… — скромно пискнула Генриетта.
— А мы и не ругаемся, — вяло произнес Бессмертный, сделав глоток воды и потеряв всякий интерес к Юрию, который продолжал что-то бормотать в свое оправдание.
— Вернемся к теме конкурсов, — продолжил Тимур. — Что думаете о тамбовском прецеденте?
— Слышали, — весело ответил Бельмонт.
— И? — негодующе переспросил Тимур. — Вы понимаете масштаб этого бедствия? Это не просто неприятность! Это трагедия, имеющая далеко идущие последствия! Я более чем уверен, что этот парень из Тамбова скормил качественному ИИ результаты прошлых конкурсов, заставил проанализировать вкусы жюри, и на основе этого создал то, что и помогло ему безоговорочно победить. Это же мухлеж чистой воды! А дальше что? Обленимся и нас судить тоже станет ИИ? Создаем с помощью ИИ и судим с помощью ИИ?
— Постой, постой… — сонно протянул Симанский, выставив пухлую ладонь, — ты вообще знаешь, в каком ужасном состоянии находятся наши литературные состязания? Как сильно они просели в качестве? В плане организации. Совсем недавно я даже не попал в длинный список на один, надо сказать, достаточно простецкий литературный конкурс в Калининграде. Я удивился: быть может, дело во мне? Но, тщательно проанализировав состав длинного списка, затем короткого, а затем победителей… я понял, что дедушки-организаторы просто собрали песочницу, в которой играют из года в год. Победили те же лица, что и год назад, и два, и три… и четыре… просто поменялись местами. На фотоотчетах все встретились — обнялись, попили чай, поклонились Гофману… а дальше-то что? Где развитие? В других премиях не лучше. Может, с этой точки зрения, будет намного продуктивнее, если нас начнет судить ИИ?
— А в чем же плюс? — вопросительно каркнул Бельмонт.
— Объясняю, — изможденно выдохнул Симанский. — Всё очень просто, не переживайте. Во-первых, машина наконец-то уничтожит этот проклятый человеческий фактор. Эксперты в жюри — тоже люди, и они беззастенчиво навязывают свои слабости и пристрастия. Нравится Басинскому одно, а какому-нибудь другому почтенному мэтру — иное. А что, если их критерии давно заиндевели? Что, если они со своими консервативными взглядами уже нафиг никому не нужны?
— Я и не знал, что вы умеете так изъясняться, Юрий Павлович! — воскликнул Бельмонт.
— Мой словарный запас многогранен. Я учился у Пушкина, следовательно, вы должны понимать, что сейчас я еще сдерживаю себя в выражениях, — кисло ответил Симанский, но тень улыбки всё же скользнула по его лицу.
— А может, было бы здорово, если бы организаторы запретили авторам использовать нейросети, но сами при этом оценивали рукописи... с помощью ИИ? А? Как вам такая идея, мои хорошие? — лучезарно улыбнулась Генриетта Розанова.
— Как вариант, — тут же согласился Симанский, который обожал потакать хорошеньким девушкам, даже если они несли очевидную глупость.
— Всё равно бред! — продолжал негодовать Тимур. — Как проверить, насколько честно написан текст? Как доказать, что он создан собственными мозгами — вот этими, нашими, а не электронными? Зачем мы вообще тогда здесь нужны?
— Да за эти премии сейчас и платят-то смешно... — расстроенно вздохнул Бельмонт.
— Да при чём тут призовые деньги! Вы лучше посмотрите, дорогие мои, в каком упадке сейчас литературные платформы. Как тяжело стало продвигать своё имя, даже если ты написал книгу с помощью продвинутого робота! — воскликнула Генриетта.
— Это правда, — кивнул Симанский и любезно пододвинул Розановой чашку латте, которую заказал для неё ранее.
— Ой, как мило... Спасибочки, дорогой Юрий Павлович!
— Не за что, — робко пробормотал Симанский и смущенно потер переносицу.
— А может, наоборот, эксперимент от противного: напишем все с помощью ИИ, как тот писатель из Тамбова, а? Как вам? Битва литературных трансформеров! — воскликнул Бельмонт.
Берг все это слушал… слушал… и понимал, что тема, которая так его волновала, безнадежно потонула в потоке бессвязных фраз, демагогии и не умеющих концентрироваться на одном предмете человеческих мыслей.
«Еще одно очко в пользу ИИ», — невесело подумал Берг, с ужасом понимая, что если уж в творчестве люди стали проигрывать, то что уж говорить об умении обсуждать и тем более анализировать…



ГЛАВА 5


Прошло несколько часов. К сожалению, ни к чему господа-писатели так и не пришли. Каждый остался при своем. Дождь тем временем ненадолго пощадил улицы Ярославля, но обещал разразиться громом обильнее, чем час назад. Этим фактом и воспользовались писатели, чтобы наконец-то разойтись каждый по своим делам. Бариста, все это время наблюдавший из-за барной стойки за жаркой дискуссией, вообще не имел понятия о том, как пользоваться ИИ. Слышал, конечно, о его существовании, прекрасно знал о его потенциале, но решительным образом не понимал: почему писатели спорят не о своих книгах, не о смыслах, не о новых идеях, не о своих персонажах, а об абстракции?.. Почему предмет спора – неодушевленное ничто, которое, в сущности, никак не влияет на них, на их талант, на их развитие и на их способности?
Первой заказала такси Генриетта. К ней, разумеется, присоединился Григорий Бельмонт, сказав, что им по пути. Симанский тоже напросился. И вот, троица быстренько перебежала улицу, чтобы запрыгнуть в подъехавшее такси. Машина оказалась старенькой, ржавенькой, а водителем был толстый мужчина средних лет, который усиленно делал вид, что никого вокруг себя не замечает. Симанский сел спереди, тем самым подтвердив свой статус. Ведро с гайками, дребезжа и подбрасывая современную интеллигенцию, тронулось. Все скрежетало, трепыхалось. Сначала ехали в тишине. Затем, разговор возобновился.
— Знаете, а Тимур этот всегда был писателем посредственным, честно вам скажу, — начала сладкоголосая Генриетта Розанова, задумчиво листая свой розовенький дневничок, в который она помечала всякую ерунду, не имеющую никакого отношения к литературе.
— Берг-то? О да, — согласился Бельмонт, — настоящий зануда! И ведь даже без высшего образования! Кем он там выпустился? Бакалавром? Пф… а ведь еще и претендует на высокую мораль в своих текстах! Как я могу верить в его книги, если их написал какой-то недоученный псевдолитератор? Родители у него богатые, деньги есть, чего тут не писать-то? А? Пиши себе, как Достоевский.
— Достоевский был беден. Ты его спутал с Тургеневым. Это Тургенев, повторюсь, Тургенев жил хорошо. А каких, как Берг, много развелось, — пробормотал обладатель красного диплома Симанский, высокомерно поправляя очки, — и нам остается только с этим смириться. Ладно, встреча была интересной. Но что меня более смущает — это Бессмертный. Не понимаю, зачем такие писатели существуют. Эдгар По уже все написал, зачем нам его русская калька?
— Да уж, глупость несусветная! — поддакивал Бельмонт.
— Да, и зачем нам такое? — кивала Розанова.
— Вот именно… — подытожил Юрий Павлович, довольный тем, что окончательно подтвердил свой статус самого умного псевдолитератора в их кружке, размышляя в дороге над тем, какую новую идею он сгенерирует с помощью ИИ, основываясь на трудах Достоевского и Куприна.
Тем временем в «Эпикуре». Берг не спешил уходить, задумчиво допивая кофе. Бессмертный сидел напротив и молчал. Минут пять в полупустой кофейне, под пугающим взглядом Демокрита Абдерского, сидели два молодых литератора. Им аккомпанировал дождь за окном, звуки работающей кофемашины и гул холодильника, в котором лежали свежие десерты. Допив напиток, Берг отодвинул пустую чашку в сторону и собирался уходить.
— Чего тебе дались эти твои конкурсы? — внезапно произнес Бессмертный.
— А? — растерянно спросил Берг. — Ты о чем?
— Я тебе хочу сказать, какую пользу эти конкурсы тебе принесут? Да, реакция писательского сообщества была бурной, многие возмущались, ругались между собой и обсуждали случившееся в разной тональности. Но меня всегда занимал вопрос: вам победы в литературных состязаниях для чего нужны? Для заработка? Для подтверждения своего собственного литературного величия? Вы для чего все пишете-то? Для жюри? Ну и что, что теперь в премиях побеждает ИИ? Может, это лучший маркер того, что конкурсы — самая бесполезная вещь, которая может существовать в двадцать первом веке?
Тимур с заинтересованностью слушал Бессмертного.
— Допустим, ты победил. Сфотографировался с каким-нибудь представителем Дома Романовых или с каким-нибудь именитым писателем, но дальше-то что? Получил стеклянное перо в качестве награды и бумажную наклейку на лоб с надписью «Я победил в конкурсе „Совиное перышко“ в 2026 году». И? Ты стал лучше? Твои книги стали глубже? Ты стал тоньше чувствовать своих персонажей? Тебе стали приходить идеи, достойные внимания и литературного труда? По-моему, все эти конкурсы — чушь собачья. Развлечение для тех, кто страдает повышенным и обостренным самолюбием. Все эти современные литературные состязания как раз и создаются в том числе и для тех авторов, кто любит спрашивать у ИИ о себе любимом. Это прекрасно, что ИИ побеждает. Прекрасно. Это естественный отбор, и он меня очень радует. Пусть промптеры дрессируют своих виртуальных писателей и стравливают друг с другом. Все равно все конкурсы не имеют никакого значения, так пусть и работы, принимающие участие в таких состязаниях, будут такими же пустыми и незначащими.
— Но это не меняет проблемы существования ИИ и его однозначного превосходства в интеллектуальном плане, — выдохнул Берг.
— Да и это ерунда. Все так всколыхнулись, словно ИИ запретил всем писать. Главный вопрос: почему ты пишешь? Я вот пишу  в первую очередь потому, что мне это нравится. А остальное — ерунда полнейшая, — произнес мрачно Бессмертный, встал и пожал руку Бергу.
— Интересная мысль. Благодарю, — кивнул Тимур, крепко пожимая руку Константину.
— Проблема не в ИИ, — продолжал монотонно говорить Константин, — а в нас. Знаешь, все эти Генриетты Розановы… кстати, ты в курсе, что ее зовут Мария Плюхова? А Гриша Бельмонт на самом деле – Василий Рябкин? Сам удивился, что даже имя у него ненастоящее. Я говорю тебе об этом не потому, что склонен к сплетням, а потому что знаю, что они все не любят друг друга, прикрываются красивыми псевдонимами и пытаются строить из себя невесть что. Это – не литература. А попытка раздуть из себя не пойми что. Ты читал «Вильяма Вильсона» у Эдгара По?
— Может, и читал в детстве, не помню.
— Тема доппельгангеров. Принято считать, что двойник – непременно злой. А ты сам – непременно добрый. Так вот, у Эдгара По все совсем наоборот. Ты, истинный ты – зло. А твой двойник – твое доброе олицетворение, которое все время в тени и приходит на помощь, чтобы вытащить тебя из очередной дыры. То есть, на мой взгляд, Эдгар По абсолютно прав. Человек в своем первозданном виде – сущее зло. И если уж и сочинять к нему нечто противоположное – то оно скорее будет добрым, ведь хуже оригинала сложно что-либо сочинить. Отсюда и псевдонимы… отсюда и попытка раздуть из себя невесть что… да… но истинное «я» всегда лезет наружу.
На этом слове Бессмертный молча вышел из кофейни.
Прошло несколько часов. Тимур был уже дома, когда гроза вернулась. Он долго сидел за рабочим столом, разложив перед собой тетради, перьевые ручки, ноутбук. Тягостные думы, посетившие его после импровизированной встречи, к сожалению, так ни к чему его и не привели. Возможно, Бессмертный прав. А возможно, он заблуждается. Кто знает? Человек еще в состоянии побороться с искусственным интеллектом, но что будет через пять, десять, пятнадцать, тридцать лет? На сегодняшний день ИИ находится только в своем зачаточном состоянии, только начинает свое развитие. И уже, находясь в этом зачатке, превосходит всех вокруг. Неужели эпоха литераторов канула в Лету? Неужели это все? Тимур очень хотел бы верить в обратное. Хотел бы придумать новый сюжет, но ничего, ровным счетом ничего не шло в голову. Стоило ему только зашевелить мозгами, как в сознании возникал образ цифрового голема, уже заранее подавлявшего его жалкие человеческие потуги.
Тимур еще раз заглянул в раскрытый том любимого „Фауста“, полистал страницы, а после отошел к окну. Непогода бушевала. Здесь, на его даче, грозы были особенным зрелищем – было видно всё. И на мгновение Берг позволил разгулявшейся стихии полностью поглотить его внимание.
В этот момент, молодой писатель заметил своего соседа – того самого владельца жуткого стаффорда. Тимур моментально забыл о всех своих тяжелых философских рассуждениях: чувство страха и обеспокоенности вытеснило все прочие эмоции. Усов полностью промок под дождем, но что-то уверенно нёс в пакете. «Наверное, коньяк или водка, - взволнованно думал Берг, - опять решил напиться в стельку. Мне что теперь, дом тут продавать из-за него? А вот и собачий лай… слышу отсюда… теперь и в поле вдохновения не половишь. И все из-за этого, простите, урода. Как можно, пусть даже и в шутку, натравливать своего пса на человека? Надо с соседями поговорить, может, что-то можно предпринять… но что?»



ГЛАВА 6


Усов, гремя бутылками, открыл дверь своего дома. Он дышал тяжело, как будто сопротивляясь неведомой силе. В дальней комнате из-за закрытой двери доносилось собачье скуление. Усов раздраженно крикнул что-то неразборчивое — и звуки прекратились вместе с очередным раскатом весеннего грома.
Об этом человеке следует сказать немного больше слов. Не потому, что он заслуживает отдельного внимания, напротив — о таких людях не хочется говорить в принципе. Но для полноты этой небольшой истории все же познакомиться с этим типом придется. Многие вещи в нашей жизни мы делаем через силу, против нашего желания и воли, но иногда эти вещи необходимы, чтобы составить целостную картину происходящего.
Усов — фигура в прошлом влиятельная и состоятельная. В лихие девяностые он обладал значительным ресурсом, которым умело распоряжался. Власть росла. Владимир женился, завел троих детей, затем присовокупил к этому всему нескольких любовниц, грамотно распределив их по нескольким соседним городам. Недвижимость прибавлялась, машины заполняли новые гаражи, счета пополнялись… но в один прекрасный момент все схлопнулось. Девяностые закончились, а вместе с ними и золотая жила, которая приносила Усову доход. Вначале он держался. Затем начал продавать свое имущество. Начинал осторожно: сначала одна машина, затем другая, затем одна квартира, затем другая… в конечном итоге, остался только небольшой дом, в котором он и живет по сей день, по соседству с Тимуром. Всё это время его кормил и кормит один уцелевший мелкий бизнес.
Владимир был деспотом во всей широте этого слова. Ему приносило огромное удовольствие причинять боль, неважно, будь то физическое исполнение или моральное насилие. Семья всегда жила, как под титановым замком. Комнат много, убраны они богато — но сердца домочадцев замирали, когда ночью медленно открывалась входная дверь и входил разгоряченный коньяком и развратом отец, уже готовый накинуться с кулаками на своих детей или на жену, которую в такие минуты особенно ненавидел. Она была славной женщиной, беззащитной и терпящей. Она всегда приходила к нему на помощь, даже там, где он этой помощи был решительным образом недостоин. И он эту черту в ней ненавидел. Его бросало в ярость от мысли, что она такая добрая и неспособная дать ему отпор. Владимиру нравились его любовницы: недостойные, требовательные, дерзкие, и, как любил выражаться Усов, «сволочные» оторвы, которые разжигали в нем огонь фантазий. В ночь, когда он приходил пьяный от них, он был не в силах сдерживать себя. Когда жена выходила в коридор, в одном легком халате, чтобы осторожными движениями проводить мужа в спальню – он выхватывал её руку, заламывал, и с ненавистью глядя на нее, кричал: «Что тебе от меня нужно? Денег? Ты хочешь еще больше денег? Я тебе мало даю? Скажи мне – мало даю?» - и продолжал заламывать руку. Жена кричала, плакала. В такие минуты на защиту матери выбегал сын Усова, Кирилл, которому едва стукнуло 6 лет.
Сын вцеплялся руками в отца, царапал его, кусал, на что Владимир отвечал резко и бесцеремонно – ударом. Останавливало его только восклицание жены, когда она видела, что у Кирюши кровь на подбородке. Ребенок не плакал. Он стоически и с ненавистью смотрел на отца, ощущая, как трясущиеся руки испуганной матери приглаживают его волосы. Усов ненавидел Кирилла и свою жену особым образом. Во многом потому, что сын был в мать, особенно внешностью. Характер был не из робкого десятка – перенял у отца. Владимир старался всячески притеснять своего сына, лишать его юношеских радостей, вводил строгую дисциплину в доме и бил за любой проступок.
В одну из ночей Владимир привел в дом проститутку и объявил всей семье, что она будет жить с ними. А если кто-нибудь с ним будет спорить — испытает на себе его негодование. Приведенная женщина была убогим созданием: в короткой черной юбке, на длинных шпильках, с длинными ногтями, со светлыми волосами, забранными в хвост. Лицо ее не было обезображено интеллектом, а больше напоминало крысу, вечно ухмыляющуюся и с новым рядом белых зубов. Усов был пьян пуще прежнего и, затащив девушку на диван в гостиной, принялся ее целовать. Жена плакала, закрывшись в спальне. А Кирилл молча успокаивал мать, понимая, что именно сейчас он ничего сделать не сможет, но однажды, однажды этот момент настанет. Просто сейчас он еще слишком мал и слаб.
Но всему приходит конец. Бизнес был еще на пике, когда жена Усова подала на развод. Владимир угрожал ей расправой, угрожал тем, что заберет маленьких дочерей, но, поразмыслив, нашел в этом собственную выгоду: он давно приметил одну из любовниц на роль возможной жены. Раз сама судьба ему благоволит – почему бы и нет? Владимир купил дом жене в ее родном городе и отправил семью подальше из Ярославля.
Но злость не засыпала в этом человеке. Предаваясь разврату с новой потенциальной женой, он видел в ней новый объект ненависти. Когда семья оказалась на дальних рубежах, он больше не мог удовлетворять главную, жизненно необходимую для него потребность – причинять боль. Это чувство доставляло ему больше удовольствия, чем любой вид человеческого греха, известный читателю. В одну из ночей он избил любовницу, пригрозив ей расправой, если она вздумает обратиться в полицию.
Эпоха заканчивалась. Бизнес рушился. Владимир терял власть и летел по карьерной лестнице вниз. С наступлением нулевых наступили и новые методы ведения бизнеса. А ближе к десятым годам и вовсе мир, к которому привык Усов, перестал для него существовать. С детьми он не общался. Бывшая жена вышла замуж. Владимир беспрестанно пил и однажды встретил сына, которому на тот момент стукнуло девятнадцать лет. Странные отеческие чувства проснулись в Усове и, вспомнив, что он все еще отец троих детей, пригласил сына к себе домой. Кирилл молча согласился.
Это был крепкий юноша, уже мужчина. Подтянутый и статный, он перенял у отца хорошие физические данные. Когда Кирилл пришел в старый дом, ремонт в котором не менялся со времен нулевых, его охватили тяжелые воспоминания. Все те же кожаные кресла и диван. Все тот же гарнитур из красного дерева. Все те же атрибуты, признанные роскошью девяностых. Даже колонны, разделявшие кухню с гостиной, остались на прежнем месте. Усов открыл холодильник и достал водку. Расставив стопки и закуску, он сел и, конечно же, с некоторой долей искреннего любопытства, начал спрашивать о матери.
Кирилл выпил стопку. Затем вторую. Молча и внимательно смотрел на отца. Отвечал сухо. И в какой-то момент, резко встав с места, накинулся на него.
Драка была недолгой. Усов, который к своим годам растерял свою сноровку, был не готов к такому отпору. На прощание Кирилл пригрозил отцу, что, если он вздумает хотя бы еще раз спросить о матери или о его сестрах – тот больше никогда не поднимется. Усов с разбитым лицом и ссадинами был доставлен в больницу. Никаких показаний он не давал, на сына не жаловался. Все время пребывания в палате он с ненавистью смотрел в одну точку, понимая, что потерял власть окончательно.
Через полгода, пребывая в регулярном состоянии праздного пьянства, Усов вспоминал свою жизнь. Он не мог припомнить в ней ничего святого, ничего доброго и ничего, что по-настоящему могло бы его радовать. Его приводила в омерзение мысль о своих женах. Его приводила в отвращение мысль о собственных детях, над которыми он потерял всяческий контроль. Однако мысль об утраченной власти, мысль об ушедших в небытие костюмах, золотых перстнях и крестах, попойках в саунах и разборках с подчиненными – это по-настоящему огорчало стареющего Владимира. О, как он сладко вспоминал о тех минутах, когда подавлял слабых и неспособных дать ему отпор. Ни одно чувство в мире не могло бы заменить ему то чувство сладкого превосходства над таким же существом, как он сам. Решать судьбу человека – что могло быть для него лучше? Причинять боль, показывать свою мощь, пусть и мнимую – это составляло всю его сущность, подпитывало его и наполняло силами. Он был как вампир, который питался исключительно болью, которую он причинял окружающим. Ментальная или физическая – какая, в сущности, разница? Главное, результат.
Значит, все-таки было в жизни Владимира то, что делало его по-настоящему живым. Ощущать себя господином над теми, кто слаб. Распоряжаться их судьбами и жизнями. Причинять боль…
Усов никогда не признавался себе в этой садистской наклонности. Он маскировал это под «величием», «мужественностью» и чем угодно другим. Но годы шли. Владимир жил на крупицах бывших своих доходах, в полном одиночестве, в котором не мог дотянуться ни до кого, кому можно было бы эту боль причинить. Он старел, слабел, часто болел и не вставал с постели. Боксерская груша, турникет и даже любимая охота – все это не могло удовлетворить в нем вспыхивающие приступы гнева.
Однажды к нему приехал знакомый. Неприятный человек, бывший боксер, вылитый бандит, правда, уже постаревший и не внушавший ничего, кроме какого-то снисхождения или жалости. Старые замашки оставались, но в рамках современных реалий все эти крутые воротилы выглядели карикатурными и неприспособленными к жизни героями каких-то бандитских новелл.
— Владимир, ты что-то совсем на связь перестал выходить, — обеспокоенно спросил гость, покручивая в руке граненый стакан с гербом Российской Федерации.
— Не до того, — в своей недружелюбной манере отвечал хозяин дома.
— Ладно, будем.
Раздался звон стаканом, затем приглушенное чавканье. Приятели ели шашлык, приготовленный Усовым на заднем дворе. Все выглядело как-то немощно, вяло и натянуто. Наконец, под занавес этой искусственной дружеской встречи, гость откашлялся и завел разговор на тему собак.
— Так вот… — продолжал он, — у меня знакомый щенков стаффордширского терьера раздает, надо? Я себе одного взял. Ну, как щенков, здоровые уже, месяцев 6-7.
—   Я похож на собачника?
—   Ну, я себе для других целей. На травлю возить потом буду, — расплылся в улыбке гость, сверкнув золотым зубом, — это бойцовская порода. Очень злющая и опасная, если в узде не держать.
—   Иди уже. Наберу, если надумаю, — в своем стиле спровадил гостя Усов и, закрыв дверь, улегся на кожаный диван.
Владимир действительно размышлял весь день и всю ночь. Читал статьи о стаффордширском терьере, видел эту грозную морду и о чем-то беспрестанно думал. Наконец, поймав себя на мысли (нам неведомой), он все-таки позвонил приятелю и через неделю, стаффордширский терьер тигрового окраса жил уже у него дома.
Целый год Усов возился с новым подопечным и, по правде сказать, это был ужасный год. Для собаки, а не для хозяина. Владимир наконец-то нашел объект, на который мог излить всю ненависть и весь свой скрытый, подавленный гнев. Речь не только о травлях и строгой дисциплине. Не только о природной агрессии пса. Речь о жестокости хозяина. Страшно себе представить, но этот стаффордширский терьер боялся Усова, как Сатану. При виде хозяина он скулил, прижимал уши, трясся. Однажды он попытался напасть на Усова, но получил такую порцию побоев, что больше никогда не осмеливался сопротивляться. Владимир морил его голодом, пугал кожаным ремнем и в конечном итоге смог подавить волю даже такой страшной собаки. В последние полгода, видя покорность терьера, Усов не предпринимал никаких жестоких выпадов в сторону четвероногого. Лишь иногда, в состоянии крепкого подпития, он мог схватиться за ремень и, закрыв комнату, остаться наедине с псом, провоцируя его на нападение. И, если тот начинал проявлять непослушание — начиналась порка. Стаффорд только скулил, прижимался и, несмотря на всю природную мощь, понимал, что неспособен побороть собственный страх перед хозяином, который не боялся ровным счетом ничего.
Собака чувствовала, что Усов опаснее, намного опаснее, чем она сама.  Владимир бил, морил собаку голодом, наказывал, если только она могла себе позволить ослушаться его. Ни о какой ласке или играх речи не было. Стоило стаффорду забыться и начать играть на лужайке, вертя хвостом, как Владимир припугивал его так сильно, что все желание играть отпадало.
Наконец, они слились единый, немыслимый организм. Хозяин подавил волю собаки и та, предчувствуя любое движение настроения Усова, подчинялась.



ГЛАВА 7, ФИНАЛЬНАЯ


Блестящий мраморный пол. Судя по всему, это был какой-то дворец в барочном стиле. Берг, рассеянно поправлявший жабо и свой пестрый наряд, спешно бегал по длинному коридору в поисках чего-то потерянного. Он постоянно поскальзывался, ругался по-французски, пытался докричаться до прислуги – но никто не приходил на помощь. Тимур обнаружил парик у подножия огромной колонны с коринфским ордером. Надев оный, Берг критически осмотрел себя в огромное зеркало. «Bien», - подумал Тимур и поспешил в сверкающий золотом бальный зал.
Остановившись посреди помпезного помещения, Берг продолжал что-то искать. Наконец, он высмотрел с прищуром фигуру Симанского, облаченного в такой же костюм, только фиолетового цвета. На нем был особенно высокий парик, практически как у женщины. Остановившись, Юрий Павлович с презрением посмотрел сквозь стекла черепахового лорнета на Тимура.
— Не стыдно-ль, не стыдно-ль? — максимально экспрессивно произнес Симанский, отчего весь парик его затрясся, и розовая пудра снегом посыпалась на пол.
— Чему стыдится? — непонимающе спросил Тимур.
— Не стыдно-ль, я тебе сказал? — повторял Симанский, краснея от злости, как помидор и медленно надуваясь.
— Да отстаньте уже, Юрий Павлович, со своей персоной. Не до вас. Я тут потерял кое-что очень важное…
— Не до меня? Не до меня?! — вспылил Симанский, надувшись до размеров огромного шара. — Дуэль! Дуэль!
Тимур напряженно смотрел, как Симанский маленькой ручкой достает дуэльный пистолет и целится в него. Правда, Юрий Павлович уже оторвался от земли, превращаясь в настоящую летающую фигуру.
— Как отмерять шаги, если ты паришь? — совершенно справедливо уточнил Берг, поправляя парик.
— В голове!
— Хорошо. Сколько шагов от барьера?
— По пять шагов! По пять! — кричал дрейфующий назад шарик-Симанский. — Я не пощажу тебя!
Берг в задумчивости наблюдал за коллегой, который отлетал на оглашенные пять шагов. Нащупав в длинном кармане иглу, Тимур покрутил её и, с азартом прищурившись, кинул как дротик в направлении зависшего оппонента. Игла попала в цель. Послышался свист спускающегося воздуха. Симанский с неистовым криком начал носиться по всему бальному залу, хаотично ударяясь о стены и проклиная Берга.
Тимур тем временем с предельным вниманием продолжил изучать интерьер.
«Где же оно? Где?» — думал писатель.
В этот момент в зал выкатили огромный стол. На нем было выставлено множество изысканных яств, но самым главным украшением был торт. Он возвышался в центре на массивном серебряном блюде. Берг взял десертную вилку и подошел к лакомству с намерением его попробовать. Но какой-то маленький элемент сладкой декорации внезапно ожил и забегал по кремовым каскадам. Тимур с изумлением услышал знакомый тонкий голос Генриетты Розановой: «Нас съели! Съели-съели! Съели-съели!»
— Не понравился торт? — послышался бодрый голос повара.
Им оказался Григорий Бельмонт. На его лице красовались чрезвычайно впечатляющие усы, сантиметров в десять длиной.
— Здесь бегает человечек, — серьезно сказал Тимур, поправляя парик. — Я не могу есть торт, пока по нему бегает что-то.
— Пустяки, исправим! — весело отозвался Бельмонт, бесцеремонно схватив сахарную Генриетту и откусив ей голову. — Так лучше? Скажите, так лучше, милорд?
Берг с ужасом смотрел на подрагивающее в чужих руках кондитерское тело. Из шеи бедняжки сочился приторный клубничный сироп, а марципановые ручки конвульсивно вздрагивали.
На этом моменте Тимур бросился наутек. Заметив бегство писателя, парящий под потолком Симанский неистово прокричал: «Караул! Караул!»
Берг бежал по бесконечной золотой анфиладе. Он слышал, как за его спиной с улюлюканьем собирается погоня.
«Где же?! Где же то, чего я не могу найти?» — думал писатель, пока перед его глазами проносились самые изысканные интерьеры, придуманные человечеством в восемнадцатом веке. «А что именно я ищу? Как оно выглядит? Может быть, это канделябр? Может быть, это… нечто невещественное? Что же это?»
Раздался дикий крик Берга. Пол под ним внезапно провалился, и Тимур полетел в непроглядную тьму подземелья. Ощутив спиной сырую и холодную землю, писатель осмотрелся вокруг: это был заброшенный, вековой склеп. Каменные саркофаги выглядели древними, покрытыми толстым слоем пыли и паутины — казалось, про них все давно забыли. На плитах виднелись выбитые фамилии известных человечеству авторов, от мала до велика.
Тимур с ужасом приблизился к гробнице, на которой чернело его собственное имя. В этот момент тяжелая крышка медленно поползла в сторону, а затем со страшным грохотом рухнула на пол и разбилась вдребезги.
«Нет, не подойду смотреть, не посмотрю… там ведь я!» — с этой панической мыслью Берг отпрыгнул назад.
И из открывшегося саркофага медленно восстал иссохший труп Константина Бессмертного. Он шел прямо на Берга, указывая костлявой рукой вперед. Отовсюду слышалась музыка играющего органа.
— Оно там… позади тебя… то, что ты ищешь…
— Что это? — в ужасе спросил Берг, роняя напудренный парик. — Что я искал?
— Позади тебя…
Берг обернулся и… проснулся.
Тимур открыл глаза. На улице всё еще лил дождь. Смахнув остатки дремоты и надев очки, писатель устало выдохнул и перевернулся на спину. Он так и не узнал, что именно нашел там, в неведомом измерении сна. Следующую неделю Берг больше не пытался ничего написать: странное уныние поселилось в его творческом сердце.
Тем временем гроза стихала. Природа отдыхала от беспрерывного ливня и ударов молний, постепенно приходя в себя. Днем вышло жаркое солнце. Оно высушило грязевую кашу, разлившуюся вместо дорог, и выпарило воду из глубоких луж. Запели птицы. Всё вокруг снова задышало, вернулось в привычный жизненный ритм. Но через неделю почерневшие облака на горизонте снова предвещали повторение бури. В этой части Ярославля всё пока было спокойно, тихо и мирно, но из-за прогнозов погоды любители шашлыков не рисковали выходить на поляны и лесные опушки, несмотря на субботний день.
Берг проснулся к одиннадцати часам. Довольно долго он перечитывал старые записи и тетради, вслушиваясь в успокаивающее, мерное бурление турки на плите. Солнечные лучи прорывались сквозь окна в кабинет молодого писателя.
«Попробую взяться за работу, — думал про себя Тимур, наливая чашечку крепкого кофе. — Буду писать до тех пор, пока не получится».
Тимур работал до вечера. У него снова ничего не вышло. Понимая, что очередной летний день проведен впустую, он нарядился в свою привычную одежду — рубашку, брюки и пиджак — и вышел погулять в поле. Позже он намеревался заказать машину и выехать в Ярославль, если гроза не начнется снова.
Заложив руки в карманы, Тимур шел по одинокой тропе вглубь поля. Облака уже затянулись черной пеленой, оставляя только небольшую полоску алого горизонта, за который заходило солнце. Берг пытался сосредоточиться на какой-то абстрактной идее. Зацепиться хоть за что-нибудь, как он делал в самом начале нашего рассказа. Но, повторимся, всё было безуспешно. То и дело задирая голову к небу, Тимур остерегался нового раската грома.
«Похоже, поездка в город отменяется», — думал молодой писатель, а после испуганно вздрогнул от оглушительного звука. Мороз пробежал по коже, и он ощутил, как ледяной страх пронзил всё его существо.
Раздался выстрел. Там, посреди тропы, в поле, виднелась темная фигура человека с ружьем наперевес. Пошатываясь и ругаясь, он направлял дуло огнестрела на что-то, что уже лежало практически у его ног и жалобно скулило. Берг не знал, как ему поступить: он был уже на обратном пути домой, а другого обхода не было. Тропа была одна-единственная. Внутренний инстинкт самосохранения подсказывал ему, чтобы он непременно повернул назад и бежал, но что-то удерживало его на месте как вкопанного.
— Паршивый пес… Ты меня… укусил? Руку, которая тебя кормила и выхаживала?.. — слышался сдавленный крик мужчины.
Это был Усов. Он был мертвецки пьян, но на ногах держался на удивление крепко. Бок его куртки был разодран.
На земле, прямо у его ног, лежал раненый стаффордширский терьер.
— Ты, гнида шелудивая… Ты посмела меня… Меня… — после этого гневного предупреждения Усов ударил наотмашь прикладом ружья по лежащему псу.
Прозвучал такой жалобный, такой душераздирающий собачий вой, перешедший в глухое скуление, что Берга пронзило изнутри еще сильнее, чем от страха. Чувство сострадания заставило его побежать со всех ног. Но не от пьяного мучителя в безопасное место, подальше, а прямо на него.
«Нет… Если я убегу — он увидит и, чего доброго, сам захочет меня подстрелить. Он невменяем. Его давно пора было выселить, собраться всем советом собственников и выгнать к чертовой матери… Нет!.. Лучше я первый!» — пронеслось молнией в голове Тимура, который уже несся прямо на соседа.
В момент, когда Усов снова навел ружье на хрипящего пса, Берг налетел на него сбоку. Вцепившись в холодный металл ствола, писатель с отчаянным криком попытался вырвать оружие.
— Очень зря… — гневно процедил Владимир, свирепо сопротивляясь.
Здесь, посреди затянутого надвигающимся мраком поля, освещаемые тонкой полоской закатного солнечного света, боролись эти два совершенно разных человека. Тимур всеми силами пытался выбить ружье, и наконец, когда ему это удалось, он отпрянул назад. Но разъяренный Владимир снова бросился на Берга и, повалив его на землю, намеревался избить. Берг закричал изо всех сил, на всю окраину.
— Чего ты, сукин сын, кричишь? Кого, твою мать, зовешь? Ты меня… Меня решил? Меня?..
В этот момент несколько мужчин, возвращавшихся с рыбалки — они были жителями поселка Тимура, — кинулись на крик и шум, раздававшийся посреди поля. Какое великое провидение спасло Берга от удара, который уже практически настиг его лицо!
Началась потасовка. Мужики набросились на Усова.
— Ты чего наделал, придурок? Пьяный, сволочуга, еще и с ружьем!
— Пса подстрелил?
— Хватайте его и, нахрен, к дому. Вызовем полицию. Надо разобраться! Этому кретину давно пора запретить иметь оружие.
— Еще узнаем, есть ли у него лицензия!
— Что с собакой?
— Я сбегаю за аптечкой, ведите этого болвана… Парень, оставайся тут и последи за псом! Я только добегу до машины, она тут, недалеко!
В этой суматохе Берг стоял в стороне, наблюдая, как спасители уводили огромного Усова, заломив тому руки за спину, назад, в поселок. Кто-то, уходя, похлопал Берга по плечу и сказал ему что-то ободрительное.
Тимур ничего не слышал. Он чувствовал себя как после взрыва — совершенно оглушенным. Но не от физического урона или боли, а от взрыва эмоций, царивших внутри, и от прорывающегося осознания новой истины. Что это была за истина — он еще не понимал. Но она была глубже всех его прежних умозаключений, которые казались теперь такими мелочными и глупыми.
Он снял очки и подошел к стаффордширскому терьеру, тяжело дышавшему на сырой земле. Собака больше не казалась ему опасной. Она не казалась врагом человека, как он полагал всю свою жизнь, — теперь она виделась ему не более чем жертвой. Стаффордширский терьер смотрел на Тимура глубоким, умным взглядом, в котором отчетливо читалось: «Я не сделал ничего плохого. Я не мог иначе. Я не хотел пугать тебя. Я сам был напуган. Я сам боялся. Всегда боялся. Я делал лишь то, к чему меня принуждали. По-другому я не умел и не знал. Я не виноват. Я не знаю, почему всё так произошло».
В глазах Тимура блеснула слеза. Он нерешительно провел рукой по спине собаки, в стороне от зияющей кровью раны, и принялся предельно осторожно поглаживать шерсть тигрового окраса. Пёс покорно зажмурился. Бергу показалось это удивительным: он был уверен, что терьер сделал это из чувства робкого, ответного признания. Но стоило писателю убрать ладонь, как животное перестало дышать. Терьер умер, так больше и не открыв глаз.
— Нет… Ну почему… — прошептал вслух Тимур, обхватив голову руками. — Ведь это несправедливо.
— Не успели, да?.. — донесся сзади голос запыхавшегося соседа с аптечкой в руках. — Какой же Усов сукин сын! Как земля таких носит!..
«Как земля таких носит…» — раздавалось глухим эхом в голове Тимура, который не мог отвести взгляда от мертвой собаки, наконец-то сумевшей обрести долгожданную тишину и покой в неведомом мире, где больше не существует ни боли, ни человеческой жестокости.


***
Наступил сентябрь. Природа переодевалась в золотые одежды. Наступала прекрасная, творческая пора — пора мыслей и внутренних откровений, вырывающихся на бумагу. Дышалось легко и свободно.
Судьбу Владимира Усова мы так и не узнаем: после той суматохи в поле Тимур никогда не видел его и не слышал, а ворота его дома отныне были заперты на тяжелый висячий замок. Что ж, небольшая потеря. Добавим только, что коттеджный поселок с тех пор стал абсолютно безопасным для местных и летних обитателей.
Тимур в последний раз приехал на свою «загородную виллу», как он её шутливо называл, перед тем как покинуть её до наступления теплых дней. Он не любил здесь задерживаться до октябрьских непогод. Выдохнув, он решил еще раз прогуляться по полю — напоследок, перед зимой, подышать свежим воздухом. Он шел, а позади него по пятам, забавно подпрыгивая, следовал щенок овчарки. Конечно, он был на поводке, и Берг тщательно следил за тем, чтобы тот вел себя максимально благопристойно. Но это не мешало молодому зверьку резвиться, играть и всячески требовать внимания хозяина к своей собачьей персоне.
«Вот и вывод… — думал Берг, наблюдая за мохнатым подопечным. — Ведь всё значительно проще. Я убежден, что ИИ не сможет заменить человека. Никогда. Ни в каких масштабах. Дополнять? Да. Где-то подменять? Да. Но заменить?.. Никогда. Но лучше бы не существовало такого страшного оправдания человеческой индивидуальности. Лучше бы ИИ смог заменить человека как писателя, чем иметь единственную слабую сторону, в которой человек всегда будет превосходить цифрового голема. ИИ творит алгоритмами и формулами. Человек творит эмоциями и чувствами. Первый творит предсказуемо, продумано, тщательно и стремится к гармонии. Второй… К сожалению, второй творит непредсказуемо, порой абсурдно, но, что хуже — его творчество порождено жестокостью, ненавистью, сладострастием и всем тем перечнем человеческих грехов, на которые ИИ не способен. К сожалению, именно в этом и кроется уникальная природа человека».
Берг окинул взором пожелтевшее поле.
«Никогда и ни в какой мере ИИ не сможет превзойти человека в его жестокости, в его гордыне, в его извращенном подлостью уме, в зависти и множестве иных отвратительных черт. Человек в этом деле всегда будет триумфатором, способным на новые открытия… Пока на этой земле существует человек — существует его разрушительная природа. И, поверьте, этой разрушительной природы достаточно, чтобы превзойти любой всемогущий искусственный интеллект».
— Вот, значит, каков вердикт… Человек победил… — вслух произнес Тимур, направляясь в сторону дома со своим новым другом. — Но лучше бы не побеждал… За мной, за мной! — обратился Берг к лохматому спутнику, который увлеченно играл с палочкой и начал отставать. — Рядом! Ко мне! Вот так… Молодец… Молодец… Ну, идем же… Идем… Нам пора домой.