Дневник

 

             12 ноября. 04.

Будильник не звонил уже лет десять. Я просыпаюсь сам, ровно за три минуты до того, как на кухне начинает гудеть старый холодильник «ЗиЛ». Это мой новый пульс. Гудит — значит, я еще здесь.

Встаю в темноту. Левая нога отказывается сгибаться сразу, приходится уговаривать ее руками. Суставы скрипят громче паркета. Вчера мне исполнилось восемьдесят два. Никто не позвонил. Сын сбросил сообщение в мессенджере с торчащим вверху воздушным шариком. Торчит этот нарисованный шарик, как издевательство. Живой воздух его не наполнит.

На столе стоит ее чашка. Синяя, с отколотой ручкой, склеенная эпоксидкой так криво, что чай всегда льется на мизинец. Я не мою ее. Если помыть — сотрется отпечаток ее губной помады внутри. Бледно-розовый, цвета увядшей фуксии. Она красила губы только по воскресеньям, когда мы ходили к станции встречать московскую электричку, просто чтобы посмотреть на людей. Мы сами никуда не ездили.

— Опять пьешь из щербатой? — слышу я ее голос. Он звучит не в ушах, а где-то между лопатками. Теплый и укоризненный. — Горло застудишь, пенек упрямый.

— Твое здоровье берегу, Валюша, — отвечаю я вслух. Кухня отвечает эхом пустоты. — Сама же разбила, нечего теперь ворчать.

         13 ноября.
 Сегодня четверг. День пенсии. И день войны. Почта открывается в девять. До нее триста метров через сквер. Но эти триста метров нужно прожить. Каждый четверг моя жизнь сжимается до прицела.

Я надеваю тяжелое драповое пальто. В нем жарко, но оно держит спину прямо. Под подкладкой, во внутреннем кармане, зашиты тридцать тысяч рублей. Все, что накопил ей на памятник получше. Красный гранит вместо серого крошева, которое нам подсунули в первый год. Нужно добавить еще пятьдесят, тогда мастер обещал вырезать вазу для цветов.

Сумма жжет грудь.

В подъезде пахнет кошачьей мочой и чужими жизнями. На втором этаже живет Леха-Щепка со своим выводком. Три года назад он занял у меня сорок тысяч «до вечера». Вечер длится до сих пор.

— Здрасьте, Михалыч! — орет он, когда я выползаю на лестничную клетку. Его дверь всегда нараспашку. Оттуда несет перегаром и жареным луком. — Как здоровьичко? Пенсию нынче принесли?

Его глаза бегают от моего лица к моей груди. Он знает про внутренний карман. Знают все в доме. Старик с деньгами — это не сосед, это добыча.

— Здоровье по расписанию, Алексей, — говорю я, стараясь смотреть сквозь него. — А пенсию государство пока не отменяло.

— Смотри, инфляция сожрет! — кричит он вслед. — Может, ко мне в долю? Я тебе процент наброшу!

Я не оборачиваюсь. Доля Лехи — это кирпич по затылку в том самом сквере. Или подъезд. Они ждут четверга. Напряжение натягивается струной. Оно звенит в зубах. Главное — дойти до угла аптеки. Там камера банка. У камеры они трусят.

— Держись середины дороги, дурак старый, — шепчет Валин голос. — И дыши ровнее. Когда ты часто дышишь, у тебя кадык прыгает. Сразу видно, где деньги.

Я перехожу на размеренный шаг. Представляю, что я часовой на посту. Часовому нельзя бояться.

      14 ноября. 19:20
День прошел. Деньги лежат на счете. Еще один четверг прожит. Можно дышать.

Сажусь в кресло. То самое, вольтеровское, которое она выторговала у антиквара за банку соленых огурцов и бутылку своей настойки на смородине. Кресло приняло форму ее спины. Моя спина туда не вписывается, я скатываюсь вправо.

Перед глазами плывет. Не старческая пелена, а пленка чужих воспоминаний. Вот мы крыли крышу сарая. Ей двадцать пять, волосы убраны под косынку, кончик носа в ржавчине. Она бьет меня мокрой тряпкой по шее за то, что я полез на конек без страховки.

— Валька, слезай, убьешься! — кричу я ей тогда, молодым голосом. — Раньше тебя убью, паразит! — смеется она сверху. — Гвоздь семидесятку подавай! И не смотри туда, шею свернешь!

А вот зима восьмидесятого. Мальчишки притащили замерзшего вороненка. Она грела его за пазухой своего цигейкового полушубка три часа, дышала на него. Птица выжила, клевала ее в подбородок всю весну.

— Почему ты ушла первой? — спрашиваю я темноту. — Договорились же. Сначала я закурю свою последнюю беломорину, потом ты скажешь, что суп пересолен, и хлопнешь дверцей холодильника. Таков был уговор.

Темнота молчит. Уговор нарушила она. Оставила меня одного разбираться с этим затянувшимся финалом.

         15 ноября.
Ночь — самое страшное время. Днем можно притворяться живым: поливать фикус, ругаться с диспетчером ЖЭКа из-за холодной воды, считать сдачу в магазине. Ночью притворство сползает.

Она приходит ярче. Садится на край кровати. Я чувствую, как прогибаются пружины матраса.

— Холодно от тебя, Миша, — говорит она. — Весь выстыл. Давай я тебе ноги укрою.

— Укрой, — соглашаюсь я. Протягиваю ногу под одеяло. Одеяло остается неподвижным.

— Помнишь, как ты свататься пришел? — продолжает она. — Батя мой хотел тебя оглоблей. А ты стоишь, сапоги глиной заляпаны, букет одуванчиков суешь. Смехота.

— Я их в кулаке нес, чтоб не помялись, — оправдываюсь я перед ней спустя шестьдесят лет. — Дорогие были цветы. Целый рубль отдал пацанам на рынке.

— Потому и вышла, — вздыхает она. — Жалостливый ты. Только жалость твоя какая-то... однобокая. Себя тебе никогда не было жалко. Ни когда грыжу таскал на стройке, ни сейчас, когда хорохоришься перед Щепкой.

— Замолчи, Валь. Дай поспать.

— Не могу я спать, Миш. Мне там вечность положена. А тебе — остаток. Ты бы хоть ради остатка пожить попробовал. Борща себе свежего сварил. А то ешь свои консервы сайру, давишься. Зубов нет, а давишься.

У меня есть зубы. Нижние, дорогие, металлокерамика. Сделал три года назло возрасту. Но спорить с ней бесполезно.

16 ноября. Полдень Я пошел в магазин. Купил не сайру. Купил вырезку. Молодая девочка-продавщица улыбалась мне слишком широко, думала, наверное, дедушка решил пир закатить.

Дома достал старую чугунную сковороду. Ту самую, которую ее мать дала нам в приданое. Раскалил масло так, что сизый дым ударил в потолок.

Бросил мясо. Оно должно было шкворчать. Вместо этого оно жалобно пискнуло и начало тушиться в собственной сукровице. Я забыл, что старая плита греет только наполовину. Огонь ушел влево.

— Рано перевернул, — тут же сказала Валя, материализуясь у плиты. — И соли мало дал. Сок вышел. Что за подошву ты жаришь?

— Хотел как лучше, — пробормотал я, глядя на серый ком мяса. По щеке потекла горячая, злая слеза. Не от боли. От унижения. Даже кусок говядины сегодня надо мной насмехался.

Я выключил газ. Выбросил мясо в ведро. Открыл банку сайры. Вилкой размял жесткие куски.

— Вот и правильно, — кивнула она, садясь напротив. Салфетки она поправила так, как делала всегда — уголок к уголку. — Сайра хорошая. Ешь.

И напряжение дня, эта бесконечная борьба за право дожить до вечера, вдруг лопнуло. Осталась только тихая, глухая усталость.

             17 ноября.
Сейчас За окном стемнело. Фонарь во дворе моргает, собираясь погаснуть навсегда. Мой синий фонарь. При ней он горел ярко.

Я открыл тетрадь. Зачем я пишу это? Кто будет читать дневник выжившего? Детям нужна квартира, а не каракули сумасшедшего старика.

Может быть, письмо Богу. Хотя адрес давно сменился, почтальон туда не ходит.

«Валентина умерла седьмого августа две тысячи восемнадцатого. Сегодня вторник. Я купил плохой кофе, потому что хороший кончился, а идти лень. Завтра четверг. Я снова пойду мимо Лехи. Я ненавижу четверги. Я ненавижу жить. Но если я перестану открывать глаза в 04:17, кто вспомнит, как она грела вороненка за пазухой? Кто услышит, как гудит наш "ЗиЛ"? Если я умру, наша общая память станет просто тишиной. А тишины вокруг и так слишком много. Поэтому я допишу эту страницу, уберу синюю чашку в сушилку (хотя завтра опять достану), и лягу спать. Спокойной ночи, Валюша. Укрой мне ноги».

Я закрываю тетрадь. Достаю из кармана халата плоскую фляжку. Коньяк обжигает пустой желудок.

Глаза закрываются сами. Завтра будет тяжелый день. Нужно продержаться хотя бы до обеда. А после почты зайти в ритуальную мастерскую. Узнать цену на вазу. Вазу для цветов, которые никто никогда не принесет на свежий красный гранит.