Лев Толстой без школьных шор

Величие Льва Толстого

Величие Толстого, в том виде, в каком оно внушается со школьной скамьи, — бронзовый, гладкий образ, лишённый трещин и противоречий. Но чем ближе знакомишься с биографией писателя, с отношением к нему современников, с тем, как складывалась его мировая слава, тем больше это величие представляется, мягко говоря, неоднозначным. Его фундамент — не столько признание отечественных читателей и критиков, сколько зарубежный интерес, который был вызван не только литературными достоинствами его произведений, но, главным образом тем, как Толстой критиковал и разрушал русское государство, русскую церковь и русскую историю с той радикальностью, которая импонировала Западу. И это отношение Запада к Толстому было подхвачено и поддержано в России, во-первых, западопоклонниками, а, во-вторых теми, кто сам стремился к разрушению русского государства, русской церкви и русской истории.

Если говорить языком маркетинга, то «Leo Tolstoy», наряду с «Chekhov» и «Dostoevsky» — популярная на Западе российская марка, брэнд. А в России со времена Петра I элита периодически впадала в грех западопоклонничества, воспринимая его мнение, в том числе о Толстом, как истину в последней инстанции. Правда, после каждого такого периода, следовал откат в противоположную сторону. Это явление я назвал «Русская ловушка 1-го вида». Это когда русские сами своим самоуничижением провоцируют окружающих, а потом, обидевшись, что те начинают считать их людьми второго сорта, начинают доказывать, что это не так, и что они «не тварь дрожащая», а тоже «право имеют».

Судя по нарастающему потоку критических материалов в отношении Льва Толстого, его творчества и учения, получившего название «толстовство», нынешний откат ударил и по ним.

Я также опубликовал несколько заметок на эту тему, серьёзных и не совсем. Однако эти публикации не закрыли для меня тему. Более того, в соответствии с высказыванием Сократа, который говорил «Чем больше я узнаю, тем больше убеждаюсь в том, как мало я знаю», передо мной встали новые вопросы, которые я попытался, насколько мог, раскрыть. В итоге получилось совсем не то, чему нас учили в школе.

Мрачность и безысходность

При непредвзятом рассмотрении, творчество Толстого поражает мрачностью и безысходностью. «Смерть Ивана Ильича» — история человека, который всю жизнь жил «как надо», а в конце понял, что всё это было неправильно, — один из самых страшных текстов в мировой литературе. «Крейцерова соната» — рассказ о том, как ревность и устройство брака ведут к убийству. «Хаджи-Мурат» — повесть о том, как храбрость и достоинство ничего не значат перед машиной власти. «Анна Каренина» — роман о том, как общество, формально не наказывая, ведёт человека к самоубийству. «Живой труп» — первый в мире киносценарий, созданный профессиональным писателем, о том, как к самоубийству ведут церковные и государственные законы. «Отец Сергий» — про торжество разврата.

Философ Лев Шестов писал, что «в нашей литературе Толстой первый начал бояться жизни и не доверять ей». Богослов Павел Флоренский называл толстовскую «веру» «заскорузлым, злым, жестким и каменным наростом в сердце, который не допускает его к Богу».

И эта мрачность проявляется в «Войне и мире» — вопреки школьному представлению о романе как о «гимне жизни». Те самые герои, чья молодость и радость восхищают читателя на протяжении тысячестраничного текста, в эпилоге предстают совсем иными. Наташа Ростова, прежняя «волшебница», погасла: «Теперь часто видно было одно ее лицо и тело, а души вовсе не было видно. Видна была одна сильная, красивая и плодовитая самка». Денисов смотрит на неё «с удивлением и грустью, как на непохожий портрет когда-то любимого человека». Пьер после плена болел три месяца желчной горячкой, и его состояние — не возвращение к жизни, а отвыкание от ужаса. Состояние выживших героев — это состояние людей после тяжёлой болезни: они живы, но прежняя полнота жизни утрачена. Князь Андрей убит. Петя Ростов убит. Старый граф Ростов умер от горя. Анатоль Курагин — физический калека, ему ампутировали ногу. Даже те, кто уцелел, — духовные инвалиды, изувеченные пережитым.

Не случайно Толстой собирался написать продолжение «Войны и мира» о восстании декабристов. В эпилоге, действие которого происходит в 1820 году, Толстой прямо намекает на причастность Пьера к тайному обществу, а в сне Николеньки Болконского угадывается восстание 14 декабря. Толстой возвращался к декабристской теме в 1860, 1878 и 1904 годах, встречался с дожившими декабристами — но так и не завершил роман. Возможно, потому, что впереди был 1825 год — Сенатская площадь, виселицы, каторга, — и это трагическое продолжение не давалось в руки. «Война и мир» завершается не торжеством жизни, а затишьем перед новой катастрофой.

Смех современников: пародия Минаева

Стихотворная пародия Дмитрия Минаева «Война и мир» (1868) — замечательный документ эпохи. Минаев, сатирик журнала «Искра», взял форму лермонтовского «Бородина» и наложил на неё толстовский текст: «Скажи-ка, дядя, без утайки, / Как из Москвы французов шайки, / Одетых в женские фуфайки, / Вы гнали на ходу». Главная идея пародии — что у Толстого Бородинское сражение выглядит едва ли не как балет, где Наполеон проигрывает из-за насморка, а Пьер Безухов разглядывает бой из шарабана с лорнетом. Минаев доводит толстовскую «прозаизацию» войны до абсурда, показывая, как историческое событие растворяется в бытовых деталях. И он был не один: пародии, карикатуры, фельетоны на «Войну и мир» появлялись в сатирической прессе регулярно. Насмешливо-снисходительное отношение к Толстому было частью литературного быта 1860-х годов. Многие считали его графоманом — человеком, страдающим патологической склонностью к сочинительству, при отсутствии необходимого для этого способностей и знаний. Но были обвинения и похуже.

Ветераны 1812 года: оскорблённая память

Живые участники Отечественной войны — Авраам Норов (потерявший ногу под Бородином), князь Пётр Вяземский, Пётр Деменков, Александр Щербинин — выступили против «Войны и мира» с серьёзными обвинениями. Их претензии были конкретными: Толстой неверно описывает не только военную форму, но и искажает характеры Кутузова и Вейротера, приписывает Александру I раздачу бисквитов толпе (Не эта ли сцена из «Войны и мира» вдохновила зам. госсекретаря США Викторию Нуланд на раздачу «печенек» в 2014 году на Майдане?), и, главное, сводит военное искусство к «стихийному закону», лишая полководцев всякого значения. Норов писал с негодованием: «Громкий славою 1812 год как в военном, так и в гражданском быту, представлен вам мыльным пузырем». Для ветеранов это было не литературной неточностью, а оскорблением памяти — делом чести, а не эстетики.

Толстой не писал документальную хронику — он жертвовал правдой свидетеля ради философской конструкции. Но именно эта установка вызывала отторжение. Ветераны, пережившие Бородино, отказались принять Толстого, и их непризнание — факт, который школьное преподавание обычно обходит молчанием. Современники знали Толстого без пиетета, который прививается со школьной скамьи.

«Пишите-ка, Лев Николаевич, книжечки пострашнее...»

Неоднозначным было и отношение к творчеству Толстого простого народа, которому Лев Николаевич, находясь уже в ореоле мировой славы, попытался «нести свет истины».

В 1884 году, к книгоиздателю Сытину явился ближайший сотрудник, редактор и издатель Толстого Владимир Георгиевич Чертков, который предложил ему наладить издание «для простого народа» дешевых книг «настоящих писателей». Речь шла не об известных романах и повестях, а о поучительных сказках и рассказах, которые должны были привить «простому народу» взгляды, заложенные в них «настоящими писателями».

Сытин вспоминал:

"Л. Н.Толстой принимал самое близкое участие в печатании, редакции и продаже книг, много вносил ценных указаний и поправок. Любил он ходить ко мне в лавку, особенно осенью, когда начинался «слет грачей», как мы называли офеней (торговцев в разнос), которые с первопутком трогались в путь на зимний промысел — торговлю книгами и иконами. В это время в лавке часто собиралось их до 50 человек сразу. Офени сами отбирали себе книги и картины. Целый день шла работа, слышались шутки, анекдоты. В это время любил заходить в лавку Л. Н. Толстой и часто подолгу беседовал с мужиками.
.................
Лев Николаевич интересуется, как идут книги под девизом «Не в силе бог, а в правде».
— По новости плохо. Таскаешь их в каждый дом. За зиму даже надоест. Спрашивают везде все пострашнее да почуднее. А тут все жалостливые да милостивые... Пишите-ка, Лев Николаевич, книжечки пострашнее. Ваши берут, кто поумнее: попы, писаря, мещане на базаре. В деревне разве только большому грамотею всучишь."

Англия, Чертков и зарубежные связи

Поездка Толстого в Лондон в феврале 1861 года — месяц встреч с Герценом, лекции Диккенса, изучение школьного дела — оставила у него «отвращение к цивилизации». Больше в Европу он не ездил. Но связь с Англией не прервалась — через Владимира Черткова.

В 1897 году, за защиту духоборов, Николай II выслал Черткова за границу — и тот выбрал Англию. Там Чертков основал издательство «Свободное слово», публиковал запрещённые в России произведения Толстого, создал хранилище рукописей (более 100 тысяч листов), организовал толстовские колонии. Чертков, выросший в англофильской семье, оказался под сильным влиянием английской среды. Британский литературовед Дональд Рейфилд отмечает, что Толстой «справедливо опасался, что Чертков пропитался "самодовольной тупостью" англичан». Толстовские колонии в Англии возникли не по инициативе Толстого, а благодаря английским энтузиастам во главе с Джоном Кенворти, синтезировавшим толстовство с традициями английского социального утопизма и христианского социализма.

Современники знали об этих связях — и о том, как эмигрантские круги и британская среда формировали из Толстого фигуру международного нравственного авторитета, — лучше, чем мы.

Впоследствии аналогичная история произошла уже в СССР с Александром Солженицыным, которого с полным основанием можно назвать «советским Толстым», как и Толстого — «дореволюционным Солженицыным».

Сегодня мы не видим этого из-за ослепительного блеска, или густого тумана, присущего культу личности Толстого, созданного более ста лет назад на Западе, преимущественно в Англии, а затем перенесенного оттуда на российскую почву.

«Непротивление злу насилием»: вредная утопия

Учение Толстого о непротивлении вызывало критику со всех сторон. Иван Ильин в книге «О сопротивлении злу силою» (1925) систематически разобрал толстовскую концепцию и пришёл к выводу, что непротивление означает «принятие зла», что «несопротивляющийся злу поглощается им и становится одержимым». Ильин разделял «насилие» (произвольное, предосудительное) и «заставление» (правомерное принуждение ко благу) — Толстой этого различения не делал.

Критики с революционных позиций обвиняли Толстого в противоположном: что непротивление мешает борьбе с самодержавием, что оно есть «трусость и эгоизм». Получается, что и белые, и красные, и церковь, и революционеры — все находили толстовское учение вредным, но по разным, часто взаимоисключающим причинам.

Толстой доходил до абсурда: осуждал и любую войну, и любое государство, и вообще любую организованную защиту. Концепция непротивления, при всей её нравственной красоте, остаётся вредной на практике — потому что она снимает с человека ответственность за защиту тех, кто не может защитить себя сам.

Нобелевская премия: мировое признание и его пределы

Толстой номинировался на Нобелевскую премию по литературе пять лет подряд — с 1902 по 1906 год. В 1901 году, когда премию впервые присудили французу Сюлли-Прюдому, в Европе разгорелся скандал: 42 шведских писателя и художника, среди которых Август Стриндберг, направили Толстому протестное письмо, заявив, что он — «единственный, кто достоин быть первым лауреатом».

Но премию Толстому так и не присудили. В 1902–1905 годах секретарь Шведской академии Карл Вирсен раз за разом исключал Толстого из списков, заявляя, что тот «осудил все формы цивилизации и настаивал взамен принять примитивный образ жизни, оторванный от всех установлений высокой культуры». Англоязычная Википедия отмечает: согласно ряду свидетельств, Толстой не получил премию из-за «оговорок жюри в отношении его политических и религиозных позиций, а также исторической враждебности Швеции к России». В 1906 году, когда Российская академия наук официально выдвинула его кандидатуру, Толстой сам попросил финского писателя Арвида Ярнефельта сделать так, чтобы премию ему не присуждали, — «если бы это случилось, мне было бы очень неприятно отказываться». Премию получил итальянский поэт Джозуэ Кардуччи, имя которого сегодня известно разве что итальянским литературоведам.

Толстой восхищал Запад как критик русской действительности — церкви, государства, власти, войны. Его ниспровержение русских устоев импонировало тем европейским кругам, которые видели в России варварскую периферию цивилизации. Но когда Нобелевский комитет присмотрелся к Толстому внимательнее, оказалось, что его мрачное, антихристианское мироучение — отрицание Троицы, божественности Христа, таинств, загробной жизни — для Запада чересчур радикально. Толстой отвергал не только русскую церковь, но и христианство и любую другую из основных мировых религий в их традиционном виде вообще, подменяя их собственной этической конструкцией. Этого даже терпимый шведский комитет не одобрил.

Отлучение от церкви: антихристианская позиция

В 1901 году Святейший Синод Русской православной церкви своим Определением констатировал, что Толстой «отторг себя сам от всякого общения с Церковью Православной». Синод перечислил: Толстой отвергает личного Бога, Святую Троицу, божественность Христа, непорочное зачатие, загробную жизнь, все таинства. Толстой ответил публично, подтвердив все обвинения: «То, что я отрекся от Церкви, называющей себя Православной, это совершенно справедливо. Я отвергаю все таинства… учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь». Отвержение было не вынужденным — оно было добровольным и гордым.

Толстой не просто отошёл от православия — он создал собственную религию, в которой Христос был не Богом, а нравственным учителем, а Евангелие было очищено от всего, что Толстой считал «искажениями». Богослов Николай Бердяев писал, что учение Толстого «ничего общего не имеет с христианским сознанием». Официальная позиция Московской патриархии осталась неизменной и в 2010 году: «поскольку примирение писателя с Церковью так и не произошло, отлучение… снято быть не может».

Антигосударственное мировоззрение как закваска оппозиции

Толстой отрицал государство как таковое. «Я считаю, что государство, основанное и постоянно поддерживаемое насилием, не только исключает братство, но и представляет совершенную противоположность ему», — писал он. Он призывал отказываться от уплаты налогов, от военной службы, от участия в государственных учреждениях. В этом он был близок к анархизму — и толстовское движение в ранний период действительно имело много общего с анархистским, оба течения отрицали военно-государственную машину и апеллировали к разуму личности.

Это антигосударственное мировоззрение стало закваской для формирования оппозиции существовавшей в России власти — как дореволюционной, так и послереволюционной. Дореволюционные «политические толстовцы» — земские деятели, либералы, оппозиционеры — находили у Толстого идейное обоснование для противостояния самодержавию, не прибегая к революционному насилию. Обер-прокурор Синода Победоносцев в своих отчётах называл толстовство «самым опасным врагом православной церкви».

Ленин в статье «Лев Толстой, как зеркало русской революции» (1908) назвал Толстого выразителем «накипевшей ненависти» и «созревшего стремления к лучшему» русского крестьянства — но одновременно отмечал его «революционную мягкотелость» и «толстовское отречение от политики». Толстой, по Ленину, был «зеркалом слабости, недостатков нашего крестьянского восстания».

После 1917 года советская власть попыталась присвоить Толстого, превратив неудобного критика государства в «певца и предтечу надвигающейся революции». Но самих толстовцев — живых последователей учения — советский режим считал чуждыми элементами. Толстовцам отказывали в издании журналов, их общины разоряли, их идеи объявляли вредными. Коммунисты взяли у Толстого эстетику и моральный пафос, отбросив его пацифизм и антигосударственность. Но антигосударственная закваска продолжала работать: толстовские идеи нравственного сопротивления власти, отказа от насилия, свободы совести — стали одним из идейных источников и послереволюционной оппозиции. Советские диссиденты 1960–1980-х годов, апеллировавшие к праву личности на нравственный выбор против государственной машины, вольно или невольно наследовали толстовской традиции — «не могу иначе», как формулировал один из исследователей диссидентского движения.

Освальд Шпенглер в «Закате Европы» писал: «Толстой — отец большевизма. Его толстовская клокочущая ненависть вещает против Европы, от которой он не в состоянии освободиться». Это жёсткая формулировка, но в ней есть зерно истины: Толстой, отрицая государство и цивилизацию, расшатывал устои, на которых держалась российская государственность — и дореволюционная, и послереволюционная.

Вместо вывода

Величие Толстого в том виде, в каком оно преподносится школой и массовой культурой, во многом надуманно. Оно опирается не на единодушное признание современников, которые видели и нелепости, и мрачность, и антихристианский радикализм писателя, а на зарубежное признание, которое само было неоднозначным. Нобелевская история — тому иллюстрация: Толстого выдвигали, но не вручали, потому что даже для Запада его антихристианская, антигосударственная позиция была чрезмерной.

Толстой был талантливым писателем — это бесспорно. Но талантливый писатель — не обязательно мудрый мыслитель и не обязательно великий человек. Его творчество мрачно, его философия вредна, его антигосударственное мировоззрение стало закваской для оппозиции, расшатывавшей российскую государственность — и до 1917 года, и после. Современники знали это лучше нас — потому что видели и творчество, и человека, без внушаемого со школьной скамьи уважения. Снять шоры школьного канона — не значит разрушить Толстого. Значит — наконец увидеть его.