Молоко

Лес был не просто лесом. Это был огромный, холодный зверь, который проглотил их месяц назад и не собирался отпускать. Война гремела где-то далеко, за горизонтом, но здесь, под плотным пологом елей и сосен, была своя тишина — звенящая, голодная и липкая, как смола.

Анна уже сбилась со счета дней. Остались только ощущения: тяжесть ребенка на руках, ноющая пустота в желудке и постоянный, изматывающий холод. Их маленький отряд — она, муж Михаил и трехмесячный сын — отстал от своих, попав в окружение. Теперь они просто шли. Куда? На восток, где, говорят, еще держалась линия фронта. Но линии этой, казалось, не было конца.

Питались тем, что давал лес. Прошлогодние шишки, жесткие и смолистые, которые приходилось разжевывать до состояния кашицы. Кора молодых осин, горькая и вязкая. Иногда, если везло, находили мерзлую ягоду брусники. Вода была повсюду — в лужах, в ручьях, но она не насыщала.

Грудное молоко было единственным, что еще держало сына на этом свете. Анна чувствовала, как оно уходит. С каждым днем его становилось все меньше, и оно становилось все более водянистым. Она пила больше воды, ела кору, но тело отдавало последнее ребенку. Она стала похожа на тень — прозрачная кожа, острые скулы, глаза, горящие лихорадочным огнем материнства.

Беда пришла, когда Михаил слег. Сначала он просто спотыкался, потом начал кашлять — сухо, надрывно, словно выворачивая легкие наизнанку. А затем его глаза заволокло мутной пеленой, и он упал. Не в обморок, а в горячку.

Анна нашла относительно сухое место под вывороченным корнем старой сосны. Соорудила шалаш из лапника и своего пальто. Ребенок, обессиленный, спал, уткнувшись ей в грудь, требуя тепла и еды, которой почти не было.

Михаил метался. Его лоб пылал так, что к нему было страшно прикоснуться. Он бредил, звал каких-то людей, просил воды. Анна смачивала ему губы остатками воды из фляги, но он не пил. Организм отторгал все.

— Пить... — хрипел он, глядя на нее невидящими глазами. — Жжет... внутри пожар...

Анна смотрела на него, потом на спящего сына, потом снова на мужа. Она чувствовала, как в груди набухает тяжесть. Молоко пришло, как всегда, по расписанию, но сын спал, а Михаил умирал. Смерть от обезвоживания пришла бы быстрее, чем голод.

В голове билась мысль: это безумие. Это неправильно. Так не делают. Но другой, древний инстинкт, инстинкт самки, спасающей своего самца, заглушал доводы разума. Мужчина — это защита. Мужчина — это отец. Если он умрет, они не выживут.

Она осторожно отстранила ребенка, укрыв его остатками шарфа. Малыш даже не проснулся, только смешно почмокал губами. Анна расстегнула ватник, потом рубаху. Холодный воздух обжег разгоряченную кожу.

Она склонилась над мужем. Он лежал на спине, тяжело дыша, запекшиеся губы были приоткрыты. Анна надавила на грудь. Тонкая, прозрачная струйка брызнула на его лицо. Она направила сосок прямо в рот Михаила.

Сначала он не понял. Захрипел, попытался отвернуться, но она держала его голову. И тогда он почувствовал вкус. Теплый, сладковатый, живой. Он сделал глоток. Потом еще. Рефлекторно, жадно, как детеныш.

Анна чувствовала, как уходит тепло. Как отдает ему свою жизнь, свою силу. Это длилось всего минуту, но ей показалось — вечность. Она отдала ему все, что было. До последней капли.

Она откинулась назад, обессиленная, прикрывая грудь. Михаил затих. Дыхание его стало ровнее, хрипы прекратились. Он погрузился в глубокий, исцеляющий сон.

Анна смотрела на серое небо, проглядывающее сквозь ветки. Она чувствовала себя пустой, как выжатый плод. Но рядом сопел сын, а муж перестал метаться в агонии.

Она закрыла глаза и поняла, что теперь их трое. И она — единственная нить, которая связывает эту хрупкую жизнь с миром. И она будет тянуть эту нить, пока хватит сил. Даже если для этого придется кормить мужа грудью, а сына — корой.

В лесу потемнело. Где-то далеко ухнул филин. Завтра они снова пойдут на восток.