Моя героиня - тётя Вера

       Первый раз я увидел тётю Веру, младшую сестру папы, в конце лета 1944 года, когда она приехала к нам в Красноармейск повидаться после госпиталя и перед отправкой в действующую армию. Мама мне шепнула, что тётя Вера была в партизанском отряде с самого начала войны, а это в лесу целых три года с долгими, холодными, снежными зимами. С этого момента для меня она сразу стала моей героиней. «Моя тётя Вера была партизанкой!» - с этой новостью в первый же вечер я с гордостью поделился со всеми соседскими мальчишками. На следующий день утром тётя Вера увидела напиленные чурки дров и сказала, что она может их наколоть, но для этого ей нужен колун. Мама ответила, что колуна нет, а есть топор и показала, где он лежит. Тётя Вера взяла топор и начала колоть дрова, а я стоял и смотрел, как она ловко это делает. Перед перерывом она меня подозвала и сказала: «Колоть дрова нужно колуном, но если его нет, то можно и топором, только надо уметь это делать. Смотри, я ударяю топором по чурке сверху вниз, но при этом слегка наклоняю топор от вертикали, и тогда чурка не рубится, а расщепляется, как будто её ударили колуном. Смотри, я покажу тебе ещё несколько раз медленно, как я ударяю чуть-чуть наклонённым топором. Понял?» Я ответил, что понял и хочу попробовать, но она засмеялась и сказала: «Ты сейчас ещё мал, а вот когда вырастешь и тебе надо будет наколоть дрова, ты всё тогда вспомнишь и у тебя всё получится».
       Забегая вперёд лет на 15, отмечу, что так и произошло. Мне как молодому специалисту после окончания института и мастеру новой тяговой подстанции в посёлке Румянцево в ноябре выделили комнату в трёхкомнатной квартире в доме с печным отоплением. Зима уже почти пришла, и мы с соседом купили напиленные чурки дров, которые и надо было наколоть. У меня топора не было, и я ждал, когда сосед устанет и даст мне топор. Вот тут я и вспомнил совет тёти Веры. Получаться стало не сразу, но очень быстро я наловчился и наколол себе на зиму дров. А ещё через 15 лет у меня появилась дача, и опять возникла необходимость наколоть дрова. Другие времена, другие возможности. Я пошёл в магазин и купил топор и колун, который отличался от топора более широкими щёчками. Вот благодаря им колун не рубил, а легко расщеплял деревянные чурки.
       Возвращаюсь к рассказу о тёте Вере. Наколов дров, тётя Вера достала сало, чёрный хлеб и пригласила меня перекусить. Я сразу согласился, потому что был в том возрасте, когда мальчики всегда хотят есть. Тётя Вера дала мне бутерброд с салом и сказала: «Запомни, если ты устал, то сало быстрее всего восстановит твои силы, но толщина сала при этом должна быть чуть толще хлеба, понял?» Я кивнул, взял бутерброд, посмотрел на него и стал есть. Прошло много-много лет, но я и по сей день помню тот бутерброд и с удовольствием ем сало так, как учила тётя Вера. А вот дрова я уже не колю: возраст не тот, да и необходимости нет, но сноровку «топор как колун» хорошо помню.
        И ещё про одно происшествие, которое произошло во время этого отпуска тёти Веры, мама мне рассказала через много лет. Мама пожаловалась тёте Вере, что у нас в доме очень много крыс. Тогда тётя Вера вечером залезла в погреб под нашим домом, разложила там какую-то приманку для крыс, зажгла свечу и стала ждать. А когда крысы вышли и стали есть приманку, она стала стрелять в них из своего пистолета. Было много шума. Приезжала милиция. Разобрались.
       После окончания своего короткого отпуска тётя Вера отправилась в действующую армию. Во время войны действовал закон, по которому после освобождения территории от фашистов все партизаны должны были пройти проверку в проверочно-фильтрационных пунктах (ПФП) отделов СМЕРШ (военной контрразведки). Руководящий состав партизанских отрядов после ПФП в зависимости от гражданской специальности или оставался на освобождённой территории для восстановления народного хозяйства, или отправлялся в действующую армию офицерами или политработниками. А тётя Вера, как рядовая партизанка, в армии получила воинское звание: рядовой. Она закончила войну то ли под нынешним Калининградом, то ли под Берлином.
       После войны тётя Вера вместе с братом Борисом оказались в Москве, но так как она перед войной получила только аттестат об окончании школы, то в Москве, ради прописки, она работала простой рабочей-землекопом на одном из заводов и жила в общежитии этого завода. Так как оба её брата очень любили свою младшую сестру, то они всеми способами всё время помогали ей справиться со всякими житейскими трудностями. Прошло много лет, и мама рассказала мне следующую историю, как мой папа спас сестру от смертельной опасности.

       «Папина сестра Вера (1921 года рождения) после того, как немцы оккупировали Белоруссию, ушла в партизанский отряд и почти все годы войны до освобождения Белоруссии была в этом партизанском отряде. Ближе к концу войны в партизанский отряд прилетел представитель ставки из Москвы, и надо же так получиться, что в этот же день против этого партизанского отряда началась карательная немецкая операция. В этом бою был ранен этот представитель из Москвы. Вера еле дотащила его до самолёта, и сама потеряла сознание, потому что была ранена в живот. Её вместе с представителем из Москвы погрузили в самолёт, и она оказалась в госпитале. После госпиталя Вера приезжала к нам в Красноармейск, а потом пошла добровольцем в армию. До конца войны она была в действующей армии и закончила войну то ли под Кёнигсбергом, то ли под Берлином. Твой папа вернулся с войны майором, его родной брат Борис – капитаном, a их младшая сестра Вера – рядовой. После войны Вера вместе с братом Борисом оказались в Москве. Вера перед войной получила только аттестат об окончании школы и поэтому в Москве она работала простой рабочей. В конце сороковых и в начале пятидесятых годов Веру стали вызывать в КГБ. Вначале разговоры были дружелюбные и напоминали просто анкетные вопросы: «Когда родилась? Где родилась? Какая семья и сколько детей? Когда поступила в школу? Когда и почему пошла в партизанский отряд?» И так далее. Однако вызовы в КГБ участились и из дружелюбных стали превращаться в более агрессивные допросы. Тогда Вера сообщила своему брату Пете (твоему папе), что её вызывают в КГБ, и она не понимает, что там от неё хотят и в чём её обвиняют. Папа по своим каналам пытался выяснить и решить эту проблему сам. Ведь она, как партизанка, в 1944 году прошла фильтрационную проверку СМЕРШ. Очевидно, у него ничего не получилось. Тогда он обратился к Патоличеву Николаю Семёновичу, который в это время был первым секретарём ЦK Компартии Белоруссии и с которым он был знаком раньше. Патоличев, после окончания рабочих встреч в Могилёве, заехал к нам в гости, и папа с ним долго обсуждали как помочь папиной сестре. Прошло несколько месяцев после того, как Патоличев приезжал к нам домой. Наконец, Вера сообщила папе, что получила письмо, в котором сообщали, что её дело закрыто».

       Война закончилась, и теперь мы с тётей Верой виделись эпизодически: то у дедушки в Толочине, когда собиралась вся семья; то, когда я уже студентом проездом бывал в Москве. При каждой встрече она всегда встречала меня улыбкой и долго обнимала, радуясь встрече, и сразу звала за стол и старалась накормить и напоить, а уж потом расспрашивала о жизни, о делах и успехах. После окончания института я по распределению был направлен на работу на тяговую подстанцию Румянцево в 70 километрах от Москвы, и у меня появилась возможность встречаться ежемесячно со своими родственниками. К этому времени у них родились мои двоюродные сёстры: Танечка у тёти Веры и Олечка у дяди Бори. Тётя Вера теперь жила с дочкой и подругой в маленькой комнате в одном рабочем общежитии, а её муж Анатолий Степанович в другом. Общежитие тёти Веры на меня не произвело неожиданного впечатления, потому что оно во всём напоминало наше студенческое общежитие. Но я и сейчас отчётливо помню, как в необыкновенно большом коридоре в коричневых колготках, пошатываясь, идёт маленькая Танечка, а я иду за ней, расставив руки, чтобы успеть подхватить её, если она начнёт падать. Это сейчас я понимаю, как было трудно жить тёте Вере с маленьким ребёнком и подругой в маленькой комнате общежития. Тётя Вера и её муж - оба фронтовики, оба раненые, оба с орденами и медалями - растили дочку, живя в разных общежитиях, и только после рождения второй дочери они получили маленькую двухкомнатную квартиру в новом блочном доме, почти через 15 лет после окончания войны. Тяжёлые были времена, страна-победитель восстанавливала народное хозяйство, строила новые дома и жизнь людей налаживалась.
       Несмотря на смертельно опасные партизанские и военные годы, несмотря на трудную и необустроенную жизнь во время послевоенного восстановления страны, тётя Вера всегда встречала меня с улыбкой и всегда долго обнимала. Я старался быстрее высвободиться из её объятий, приговаривая, что я уже большой, но она смеялась и говорила: «Да, да, конечно, ты уже давно большой и взрослый для себя и для посторонних людей, а для меня ты всегда родной мальчик».
       Время бежит быстро, и я действительно вырос и повзрослел, да так повзрослел, что решился, сделал предложение девушке, женился и переехал в Ленинград. Работая в научно-исследовательской лаборатории своего родного института, я по тематике наших работ часто ездил в командировки в Москву и обязательно тогда встречался с дядей Борей и тётей Верой.
       В 1970 году я практически выполнил все научные и экспериментальные работы по своей диссертации и планировал за время летних отпусков оформить её черновой вариант. Но после месячной командировки в Орехово-Зуево у меня неожиданно случился обширный инфаркт миокарда. Это было настолько серьёзно, что у меня в дополнение к этому произошёл жесточайший стресс. Я два месяца пролежал на спине без движения в больнице, потом четыре месяца лечился дома на больничном, затем месяц лечился в кардиологическом санатории и снова четыре месяца на больничном. При выписке на работу врач дала следующие рекомендации: не нервничать (это не получается и сейчас, наверное, такой у меня характер); не курить (курить бросил и больше не начинал); исключить алкоголь (исключил лет на пять, а потом позволял себе в малых дозах); соблюдать диету и не переедать (это выполнял по возможностям) и регулярно двигаться (ходил ежедневно, бегал трусцой и совершаю две пешие прогулки каждый день до сих пор). Терпеливо выслушав такие неприятные для молодого мужчины ограничения, я вопросительно посмотрел на врача. Она улыбнулась и продолжила: «Интимную близость ограничить только на первое время».
       Родителям и родным в Москве я ничего не сообщил, потому что отец уже много лет был на инвалидности после инфаркта, а мама все эти годы часто повторяла мне, что после инфаркта люди живут не более 14 лет. Вот поэтому я им о себе ничего и не сообщил. Боялся, что известие о случившемся у меня инфаркте может плохо на них подействовать. А в это время на кафедре мне, как аспиранту заочной аспирантуры, предоставили творческий отпуск на год для завершения диссертационной работы. В общем я два года под разными предлогами не ездил к родителям и в Москву к родственникам. А летом 1972 года я всё же решился и приехал на лето к родителям, предупредив их, что потянул какой-то нерв позвоночника, и мне не разрешено быстро ходить и поднимать тяжести. Они в это поверили. В это же время к родителям заехала повидаться и познакомить со своей старшей дочерью Танечкой тётя Вера. Она часто ездила в родной Толочин к своему отцу (моему дедушке), пока он был жив, а потом к другим родственникам. Через несколько дней тётя Вера вечером подошла ко мне и сказала: «Давай рассказывай, что произошло и что ты скрываешь от родителей и от меня, я же вижу и чувствую, что с тобой что-то не так. Только рассказывай правду, пожалуйста». Пришлось ей рассказать всю правду. Она от неожиданности даже охнула. «Ведь моя мама, твоя бабушка, умерла от инфаркта в 59 лет. Мой папа, твой дедушка, умер от инфаркта в 77 лет. А мой родной брат, твой отец, перенёс инфаркт в 54 года. И вот теперь ты в 33! Господи, это, наверное, наследственное, - сказала она и продолжила: - Не волнуйся, я никому ничего не расскажу. Но ты не сдавайся и поправляйся, ведь у нас в родне все победители».
       И вот сейчас, когда я пишу эти строки, вдруг появилась мысль: «Интересно, почему так получилось, что моя мама, и к тому же врач, не увидела, что в её сыне что-то изменилось и поверила в нашу ложь о проблемах с позвоночником, а тётя Вера не поверила. Возможно, жизнь сложилась так, что последние 10-11 лет я жил почти рядом с тётей Верой и виделся с ней чаще, чем раз в месяц, а с мамой, к сожалению, только раз в год».
       В декабре этого же 1972 года я защитил диссертацию и продолжил работы руководителем группы в научно-исследовательской лаборатории кафедры. Сердце болело часто и поэтому в командировки я практически не ездил. Поздним вечером 8 октября 1974 позвонила мама и сквозь слёзы сообщила, что умер папа. Утром я был на вокзале, купил билет на ближайший поезд в Могилёв. В родной город я приехал почти одновременно с тётей Верой и дядей Борей. Все сразу занялись подготовкой к похоронам папы. Дядя Боря занимался оформлением документов и договаривался с местом на кладбище, а тётя Вера до 3-х часов ночи перед похоронами шила маленькие подушечки из красного шёлка для орденов и медалей папы. А я всё время был с мамой. На похороны приехали пожилые рабочие Шёлковой фабрики, сотрудники обкома, работники облисполкома и Совета ветеранов войны. Такая большая процессия с траурной музыкой духового оркестра провожала папу в последний путь до Польского кладбища. Все детали похорон я помню плохо, потому что мой кардиолог назначила сильное успокаивающее лекарство, опасаясь рецидива инфаркта. Я не помню, что сослуживцы говорили об отце у могилы, но отчётливо помню заплаканную маму и серое лицо тёти Веры. Она молча стояла перед могилой брата, сжав губы, смотрела вперёд, а по щекам текли слёзы. Такую тётю Веру я никогда не видел. И ещё, возвращаясь домой с кладбища, на одном из захоронений, похожим на склеп, я прочёл и почему-то запомнил на всю жизнь надпись: «Не гордись прохожий, помяни мой прах, я уже дома, а ты ещё в гостях». Через год мы установили отцу памятник (читайте рассказ «Памятник») и на семейном совете, учитывая состояние здоровья и возраст мамы, решили, что ей надо жить рядом с нами. Обменяли её квартиру в Могилёве на однокомнатную квартиру в Павловске (пригород Ленинграда). Сначала она жила отдельно в своей квартире, мы её навещали в выходные дни, а летом она жила с нами на даче, а через несколько лет мама стала жить вместе с нами.
       Я перешёл на преподавательскую работу на кафедре и теперь ездил в Москву редко, только как оппонент на учёные советы или на совещания, или на конференции. Каждый раз, бывая в Москве, я заезжал в гости к тёте Вере и дяде Боре. Однажды в Москве я освободился раньше обычного и сразу поехал к тёте Вере. Она, как всегда, встретила меня с улыбкой и, как всегда, долго обнимала. Затем сразу пригласила обедать. Неожиданно пришёл её зять Гриша. И она тоже сразу посадила его за стол и поставила каждому из нас по тарелке с супом, по тарелке с котлетами и одну миску с зелёным салатом. Я увидел, что в тарелке у Гриши 3 котлеты, а у меня 2. Молча съел котлеты, сделав вид, что ничего не заметил. Гриша от чая отказался, поблагодарил за обед и убежал. Тётя Вера посмотрела на меня с улыбкой и говорит: «Видела, что ты заметил, что у Гриши больше было котлет. Всё правильно и всё очень просто: ты мой родной человек и я уверена, что ты не обиделся, а он для меня родственник только по документам и поэтому, когда он приходит ко мне, к тёще, он должен видеть и чувствовать только любовь и внимание во всех мелочах. И ещё я принципиально и категорически не участвую в их личной жизни с дочкой и в их домашних разборках. Моё дело только как можно лучше накормить и напоить зятя. И всё. Вот такие у меня принципы в отношениях с зятьями. Понял?» Я как в детстве с улыбкой кивнул. Когда сели пить чай, она увидела, что я дую на стакан и пью маленькими глотками. Она отодвинула от меня стакан и сказала: «Никогда не пей калёный чай!» Я понимаю разумность этого совета, но, к своему огорчению, не выполняю его, ибо тёплый чай для меня не чай!
       Тётя Вера была очень родственным человеком и часто ездила на родину в Толочин. Она всегда и всем там помогала чем могла, без всяких просьб. И очень любила своих братьев Петра и Бориса.    
       6 августа 1998 года в 77 лет ушла из жизни участница Великой Отечественной Войны Вера Ивановна Арбатская (Лисовская). Партизанка, рядовой боец Советской Армии, простая работница, мать двух дочерей, бабушка двух внучек и двух внуков, прабабушка четырёх правнучек и двух правнуков и моя героическая тётя, всегда встречавшая меня с детства улыбкой и тёплыми объятиями. Светлая ей память!