Сара

Выпил стакан чая, глядя, как она неспешно одевается. Как блузка плотно ее облегает, как четко со щелчком застегиваются пуговицы. Змеиная грация втекания в модные брюки, засветившиеся на местном показе. С трудом верится, что она ими гордится, но ведь носит с завидной регулярностью. Хотя… Может ей больше нечего надеть? Задаю этот вопрос, попутно наливая еще кипятка в заварку. Не очень много. Люблю, когда чай покрепче, черный. Горький, почти до тошноты. Она смотрит на меня своими огромными глазами, как голодная псина, хоть и знает, что я больше люблю кошек (я сам себе голодная псина, мокрая, побитая тварь, странно, что она все водится со мной) зная это, состроила бы моську посимпатичнее. Что-то невнятное доносится из ее рта, что-то тихое, почти виноватое. Уши заложило от очередного глотка и звуки ее голоса вовсе превратились в прерывистое бульканье.
«Мы купим тебе еще несколько штук. У Шарья, я слышал, новая коллекция откуда-то из глубин Европы, может подберем что-нибудь приличное. Главное – не смотри Шарлю в глаза. Этот прохиндей попытается надеть на тебя что-то безвкусное, что тебе совсем не пойдет.»
Я не слушаю ее ответа. Все мое внимание приковано к записной книжке в поисках адреса ателье. Надо заранее спланировать маршрут на выходных и убедиться, что Шарль в это время будет в городе. Стоило бы нанести ему визит сегодня по пути домой.
Шарль встречает меня в халате на голое тело. Крепкий старик, старой закалки. Хоть и через его обвисшую полупрозрачную кожу можно разглядеть трепещущие мышцы, содрогающееся сердце и туберкулезные легкие. Слышал, что он – еврей. Не прятался, воевал. Пришлось сменить несколько имен из-за каких-то военных действий и неугодных поступков. Не уверен, что он ими гордится, не знаю, снятся ли они ему по ночам, но совершенно точно приходят в периоды опьянения, заставляя угрожать гостям пистолетом. Все же ему не стоит налегать на спиртное – единственная почка еле-еле справляется, надутая, но вся в морщинах, пульсирует на пределе возможностей. С другой стороны – на руках множество ранок и синяков, а по лицу из всех отверстий идут дорожки давно запекшейся крови. Уверен, он молчит по причине того, что просто не может разомкнуть зубы. Или то, что от них осталось.
Шарль явно не видит меня и угрожает чему-то другому. Заговорить с ним – значит совершить огромную ошибку. Звучит выстрел. Шарль падает замертво. Он растекается по грязному полу неприличной старческой лужей. Прикрываю лицо платком, пахнущим цедрой, вермутом, крепким чаем. Запах Сары едва перебивает вонь Шарля. Это же уже не в первый раз, да? Я хочу ей что-то купить, но все кончается мертвым евреем.
Из магнитолы уже час доносится одна и та же композиция, в которой исполнитель удачно вплел собачий лай между привычных нот, что приводит в иступленному взгляду бродячих canine во дворе. Сорок минут я под окнами собираюсь заглушить двигатель и выйти из салона в адскую асфальто-бетонную топку колодца-двора, задыхаясь от токсичных испарений и пыльцы увядающих цветов в тени редких деревьев. Как сказать ей? Каким образом мягко донести, что мой последний связной из мира какой-никакой, но все же моды, также трагически скончался, исчез, как и все остальные? Стоит ли рассказывать, что все это – не несчастные случаи и нападения незнакомцев, не внезапные переезды или командировки без права на возвращение? Мне не совестно за содеянное – это был вопрос выживания, сохранения себя ради нее, чтобы ей не было скучно без ее любимого пса. Но все же мне стыдно перед ней, что обещания – ни одно не сдержано, кроме, моего возвращения. Нет ей нового платья, ни ей красивых шляп и перчаток, сапог, туфель. Теперь вот еще блузок и брюк. Бедный Шарль, неудачное он выбрал время забыться.
Тяжелый взгляд из окна вниз на улицу. Прожигает насквозь, ощущается кожей. Чей же? Может Сары, может ее брата. Не могу вспомнить имя… Силуэт не разобрать через плотные шторы. Расплывчатая тень глазеющего существа отталкивает руку от двери. Некая потерянность и страх захватывают каждую мышцу и каждое мгновение. Ужас от мысли быть сожранным только шагнув за порог сковывает тело «железной девой» из пыльных романов об исторических событиях эпохи просвещения. Что там такое? Что прячется в бетонной коробке, черном ящике пятиэтажки? Увидеть бы хоть белки глаз, разрез, движение тела. Бездвижный наблюдающий манекен. Кажется там, за тканью и грязным стеклом, я видел, как вздымается грудь – значит должна быть женщина. Значит, должна быть Сара. Либо ее брат сделал полный глубокий вдох, насупился, устав ждать, когда уже погаснут фары, двигатель заглохнет, перестав пыхтеть в раскаленный воздух синеватым дымом, и откроется дверца, выплевывая меня из салона к прочим шавкам, высунув языки и пыхтя, кружащим по двору в поисках хоть какой-то прохлады.
Эта дверь не поддается. Будто она знает что-то, правду, скрытую за ней. Ручка дрожит под трясущейся рукой, но не проворачивается, уберегая, пряча. Тусклый свет резко озаряет лицо, смрад благовоний бьёт по ноздрям, неминуемо провоцируя приступ удушья. Открылась сама, быстро, решительно. На убой. Потерянность, резко выступивший пот. Отчужденность и застывший буравящий взгляд, препарирующий мое тело. Я вижу его в зеркале за спиной, там – в глубине коридора. Могу заключить, что я не являюсь чем-то абстрактным: в отражении вполне себе конкретные черты – средний рост, бледная кожа отдает песочным оттенком, казенный строгий костюм, из-под полей шляпы, зарывшись в бессонных синяках, едва видны глаз пустые небеса, уставившиеся на брата Сары со смуглым небритым лицом, спокойным смирившимся взглядом и полуулыбкой, плавно переходящей в множественные осколочные шрамы. Я плохо запоминаю лица, но это – запомню. Но не имя. Имя всегда ускользает. Только номера остаются в памяти. Может, что-то на согласную? Он выглядит жестко, достаточно крепко для своей конституции, волосы будто тоже на согласную. Ужасный язык тела, как статуя, заставленная двигаться, в один момент медленные, но сразу стремительные и точные движения. Вот и распахнутая дверь – результат действий этого жуткого голема в старых серых обносках, напоминающих тюремную робу. Видимо, у них это семейное – носить полуистлевшее старье. Вижу также заношенные брюки и убеждаюсь в этом. Молчаливый – не проронил и слова, до неудобства спокойный. Простое блаженство, выглядящее невероятно неубедительно, неуютно, трепетно, ужасно. Что делать с ним? Я не вижу, как подступиться, с чего начать. Между нами меньше метра пустующего пространства и смысла, почти вакуум, спирающий легкие, не дающий издать хоть какой-нибудь звук, замедляющий движения и время. Проходит словно несколько лет, пока он начинает издавать что-то похожее на человеческую речь – я фиксирую, записываю – и еще столько же, прежде чем ее удалось распознать.
Сары больше нет.
Тихо дребезжит двигатель и скрипят рессоры, руль, коробка передач. Гравий бьет по дну, пока дождь барабанит по крыше и заливает окна, но в голове что-то звенит и гудит громче. Гораздо громче. Окунулся в глубину, заложило барабанные перепонки и из приоткрытого рта едва слышимым воем и всхлипом выходит сдавленный воздух.
Сары больше нет.
Не слышу ни слова из того, что вещают по радио, лишь улавливаю суть, словно спросоня читаю по диагонали газету. Там – пошатнулась вера где-то в камеруне, где-то умер видный политический деятель и мировой баланс пошатнулся. Я же – в темноте несусь по дороге, вдоль густого непроглядного леса и в неверье внимаю все это. Дети в больницах с тяжелейшими отравлениями, еще один вид птиц исчезает из-за изменения климата… Вижу их перед глазами. Каждая жертва государственного переворота далеко-далеко на востоке висит на фонарных столбах вдоль дороги. Каждая катастрофа вместо хвойных деревьев полыхает и поднимает клубы радиоактивной пыли и токсичных отходов. Пострадавшие в автомобильных авариях толпятся на обочине, вместо дорожных предупредительных знаков… Сары больше нет и из-за этого начинает мерещится что-то странное в полудреме. 
Без Сары дом не поддается. Он трещит по швам, плывет в полуденной жаре и разваливается прямо на глазах. Нет сил включать кондиционер, нет желания дышать свежим воздухом. Затхлость и занавешенные шторы, непонятные отблески на запотевших стеклах, пляшущие тени в сумерках. Родная телевизионная рябь и десятки пропущенных звонков на автоответчике. Кто-нибудь, поднимите уже трубку – молит голос из динамика, ушами услышанный. Но зачем? Я – растекшийся в кресле, вросший в одежду, образом передвигающийся в редкие моменты бодрствования сознания – я задаю этот вопрос в пустоту застывшего пространства. Ее грязные вещи, мои обноски. Ее запылившаеся фотография, мой бесформенный силуэт, въевшийся в стену перед телеэкраном. Все вещи на своих местах, словно прибитые к полу, оставшиеся во времени навсегда. Даже запах не двигается. Я перемещаюсь шаркающей походкой, но словно скользя сквозь пространство, остатки времени, тишину запахов. Раз в несколько дней меня находят и засекают, сколько раз я дышу, как часто замирает сердце, блуждает мой взгляд в истерических поисках, или обреченно застывший на месте – выхода нет, Сары нет. Один в этом доме. Один и работники, сверяющие пульс по стрелкам застывших часов, измеряющие дыхание стеклышком от разбитой бутылки. Их скупое «увидимся» бьет наповал, а еда, что они оставляют, безвкусным комком проходит между глотками водопроводной воды.
Я одеваюсь в белый костюм. Мои руки застегивают посеребрянные пуговицы, ловким и точным движением, закрывая человеческое от людских глаз. Рубашка, галстук, пиджак, длинный шерстяной черный плащ. Кожаные сапоги обтекают голени, ступни точно по размеру. Я слегка исхудал – состояние могло быть и лучше – так что приходится делать перешнуровку, чуть сильнее затягивать, чуть шире петли шнурков. Шляпа и черные перчатки на все запястье. В зеркале я выгляжу обычно, в машине я выгляжу как человек, в зале я – экспонат со впалыми щеками и пустыми глазами. Я где-то далеко-далеко. Там, где время и место уже не имеют значения, там, где запах листвы пробивается сквозь разбитые стекла. Яркий удар и пара сломанных ребер, сдавленный стон. Бездушная остановка, застывшие звуки вытекают прямиком из ушных раковин. Я двигаюсь, но сильно хромая. Где-то еще что-то зудит и ноет. Сквозь вспышки фотоаппаратов и объединенный гул в большом зале слышу голоса, описывающие мое состояние, как «удовлетворительное» и перечень… Я где-то совсем близко и замершее время стоит перед глазами яркими огнями габаритных огней, а в сдавленном хрипе собственных легких я чувствую запах гари, горючего, гноя…
Человечность как приобретенная привычка, удерживаемая другим человеком.