Честь имею. 6

Глава 6. Тень

Утро в особняке на Пречистинке началось как обычно. Все поднялись в шесть — без будильников, по привычке. Умылись, побрились. Спустились в спортзал — в полуподвале, с зеркалами во всю стену. Комбат — на беговой дорожке, Док — на ковре, растяжка. Белорус и Трубач — на грушах, по очереди, молча, методично. Волк — гантели, подход за подходом, без единого лишнего движения. Боцман — турник, подтягивания, с мальчишеской улыбкой, будто не тренировался, а катался на карусели. Арт — брусья, с пластикой, которая выдавала в нём актёра. Комар — последний из зала, вышел, вытираясь полотенцем, и сел за ноутбук — проверял утренние сводки, как всегда.

Через полтора часа — наверх, на кухню. Белорус хозяйничал. На длинном столе стояло: яичница с беконом и зелёным луком — на четырёх сковородах, чтобы хватило на всех, творожная запеканка с изюмом, золотистая, с корочкой, свежие блины — тонкие, горячие, со сметаной и сгущёнкой, сыр, нарезанный толстыми ломтями, помидоры с огурцами, крупной солью, колбаса — двух видов, хлеб, только что из тостера, с маслом; крепкий чай — чёрный, с лимоном, и кофе из кофемашины, для тех, кто не просыпался без него. И — главное — жареная картошка с грибами: Белорус нарезал её брусочками, не тонко, не толсто, обжарил до корочки, а грибы — белые, сушёные, размоченные с вечера — добавил в конце, чтобы не размякли. Масло — сливочное, не растительное. Так, как учила его бабушка в Гомельской области.

Всё было съедено с аппетитом. Даже Волк — обычно ест мало, без лишних эмоций — взял добавку картошки. Комар ел и параллельно смотрел в телефон. Арт шутил, что блины надо есть с чувством, как на сцене — каждый блин это акт.

— Командир, — Волк отодвинул тарелку, посмотрел на Комбата. — Мы с Боцманом — по делам. На стрельбище нужно проверить новую оптику на винтовке. Заказали, пришла, надо выставить.

Боцман кивнул, улыбнулся:

— И я заодно в автосервис загляну — поддон на Camry подтекает, надо глянуть.

Комбат посмотрел на обоих. Коротко, как всегда. Волк — снайпер, ему стрельбище как воздух. Боцман — подрывник, но и по технике толк знает. Дело обычное, рутинное. И ещё — Комбат видел: Волк в последнее время был тише обычного. Снайпер с невидимой тёмной зоной — иногда ему нужно было побыть одному со своей винтовкой. Это Комбат понимал.

— Давайте. К обеду — чтоб были.

— Будем, — Волк встал, Боцман за ним.

Они вышли. Дверь закрылась. Комбат допил чай, посмотрел на остальных:

— Сегодня — дежурство. Ждём клиентов. Комар — на связи. Остальные — свободны, но в пределах города.



В тот же день, в другом конце Москвы, на Остоженке, в модельном агентстве Марии Вацлавской, проходил показ весенне-летней коллекции. Помещение продуманным пространством: высокие потолки, бетонные стены, металлические фермы, свет — жёсткий, театральный, чтобы ткань играла. В центре — подиум, по бокам — низкие скамьи для гостей, сзади — зона бэкстейджа с зеркалами и вешалками, где модели ждали выхода.

Мария Вацлавская, бывшая модель, к тридцати пяти годам ставшая успешным модельером, ходила между рядами так, будто всё ещё выходила на подиум — легко, уверенно, не теряя ни шага. Высокая, с длинными чёрными волосами, она была в голубом меховом жилете поверх сиреневого платья с подолом волнами, без пояса: вещь из собственной коллекции, в которой она чувствовала себя не хозяйкой показа, а его частью. Пока гостей не было.

Коллекция — шёлк, лён, кружево ручной работы, цвета топлёного молока, пыльной розы и графита. Тридцать два образа, двенадцать моделей.

Среди гостей — Дмитрий Орлов. Ему было тридцать пять. Высокий, загорелый, в дорогой рубашке без галстука. Он не был из этого мира — не модный, не светский. Он был профессиональный игрок в бильярд: русская пирамида, пул, снукер. Зарабатывал турнирами, выставочными матчами, обучением. На показ он пришёл не из любопытства и не ради светских знакомств — он пришёл посмотреть на свою подружку, модель Киру Лебедеву. Искал её глазами, хотел увидеть, как она выходит, как держит шаг, как свет ложится на ткань.

После третьего выхода, когда модели выстроились в линию и свет приглушили, к Дмитрию подошёл мужчина — крепкий, в тёмном костюме, с низким голосом. Наклонился, сказал тихо:

— Сегодня вечером — играешь в бильярд. У хозяина. С его сыном. Ты должен проиграть. Понял?

Дмитрий посмотрел на него и не ответил. Он не работал на «должен». Он играл — и играл по правилам.

Показ закончился. В фойе — шампанское, разговоры, визитки. Дмитрий стоял у стены, пил сок. И тут — Кика. Кира Лебедева, модель, работавшая у Марии Вацлавской. Высокая — метр восемьдесят, тёмные волосы до плеч, в лёгком платье цвета топлёного молока. Из третьего выхода. Она подошла, улыбнулась:

— Ты скучаешь?

— Немного, — Дмитрий улыбнулся в ответ. — Я тут не совсем свой.

— Я тоже не совсем своя. Я учусь на архитектора. Модели — подработка.

Разговорились. Легко, без напряжения. Кика — умная, спокойная, не капризная. Дмитрий — прямой, без позы. Через полчаса он сказал:

— Хотите — поедем? Мне тут обещали игру в бильярд, у одного человека. Говорят — стол отличный, настоящий Brunswick.

— Поедем, — Кика сказала просто.

Дом олигарха — на Рублёво-Успенском шоссе, в посёлке Жуковка. Трёхэтажный особняк, охрана, ворота, парк. Внутри — мрамор, лепнина, картины. Хозяин — Виктор Аркадьевич, лет шестидесяти, в дорогом пиджаке — встретил лично. Рядом — сын, Артём, лет двадцати пяти, в футболке и кроссовках, с ухмылкой.

— Дмитрий! Рад, рад. Слышал о тебе. Профи. Ну, сыграете с сыном? На интерес?

— На интерес — можно, — Дмитрий сказал спокойно.

Бильярдная — на втором этаже. Огромный зал, бар, диван, и стол — Brunswick, идеальный, с зелёным сукном, выверенный по уровню. Дмитрий провёл рукой по сукну — не придраться.

Игра — русская пирамида. Ставка — коньяк и разговор. Артём играл плохо: удар сильный, неточный, позиционирование — наугад. Дмитрий видел — сын хозяина не умел играть. Не его уровень, не его класс. Но старался — самолюбие не давало сдаться.

Дмитрий мог проиграть. Ему сказали — проиграть. Мужчина в костюме, на показе, шепнул: «Ты должен проиграть». И хозяин смотрел — выжидающе, с той улыбкой, которая бывает у людей, привыкших, что всё идёт по их плану.

Дмитрий не проиграл. Он играл — чисто, точно, как на турнире. Каждый удар — выверенный, каждый шар — в лузу. Артём злился, кусал губы, кидал кий. Хозяин молчал, и улыбка его медленно гасла.

Последний шар — Дмитрий забил. Чисто, без поддавков. Артём швырнул кий на стол и вышел. Хозяин поднялся:

— Спасибо, Дмитрий. Было… интересно.

Дмитрий кивнул. Кика стояла у двери, смотрела на него — и в глазах её было что;то новое: не испуг, нет. Понимание. Она видела, что он сделал. И почему.

Они уехали. Охрана открыла ворота — молча. На шоссе Кика сказала:

— Зачем ты выиграл? Тебе же сказали.

— Я не играю в поддавки, — Дмитрий. — Никогда. Не умею. И не хочу уметь.

— Они не простят.

— Пусть попробуют.

Они поехали в кафе — небольшое, на Малой Дмитровке, с летней верандой. Кофе, салат, разговор. Кика рассказывала про архитектуру — про то, как формы создают чувства, как колонна держит не только крышу, но и настроение. Дмитрий слушал — по настоящему, не для вида.



Волк вёл Camry по Тверской. Боцман — рядом, на пассажирском, щёлкал семечки, смотрел по сторонам. Тёплый июльский день, солнце, пробки. Обычная Москва. Только что заехали в автосервис — подтёк на поддоне оказался пустяком, подтянули, поехали дальше. Стрельбище — после, на Подольском направлении.

— Давай через Садовое, — Боцман. — Там быстрее.

— Давай, — Волк. Короткий, как всегда.

Свернули на Малую Дмитровку. И тут Волк увидел.

Уличное кафе — летняя веранда, столики, зонты. За одним из столиков — мужчина и женщина. Мужчина — лет тридцати пяти, в дорогой рубашке, загорелый. Женщина — очень высокая, с модельной фигурой, тёмные волосы. Красивая — той красотой, которую видно за сто метров.

И вокруг них — четверо. Крупные, в отличных дорогих костюмах — не подделка, а настоящий хороший пошив. Стояли полукругом, не садясь, будто разговаривали — но тела были напряжены, а руки — в карманах. Пятый — чуть в стороне, у машины, чёрной Audi Q7, стоял спиной к дороге, смотрел по сторонам.

Волк не остановился — проехал мимо, не меняя скорости. Но глаза — уже всё зафиксировали. Он свернул за угол, заглушил двигатель.

— Видел? — Боцман, без улыбки.

— Видел. Четверо, пятый у машины. Костюмы — дорогие. Не просто так стоят. Брали в оборот.

— Что делать?

— Звонить.

Волк набрал Комбата:

— Командир. Малая Дмитровка, кафе у Садового. Двое гражданских — мужчина и женщина, модельного вида. Взяли в кольцо — четверо плюс один у машины. Audi Q7, чёрная. Похоже — вымогательство или угроза. Ждём. Мы на Camry, за углом.

— Понял, — Комбат. — Боцман — снимай на все камеры. Я поднимаю Дока и Арта. Буду через десять минут.

— Принято.

Боцман уже включил камеры — боковые, задние, регистратор. Машина стояла так, что кафе просматривалось полностью. Он навёл зум — лицо мужчины за столиком, женщина, бандиты. Запись шла.



А в кафе — всё уже решилось.

— Ты не понял, — сказал главный — крепкий, с бритой головой, в чёрном костюме. — Тебе сказали — проиграть. Ты выиграл. Теперь — отдаёшь. Всё, что взял. И ещё — за непослушание.

— Я ничего не должен, — Дмитрий сказал спокойно. — Я играл по правилам. Выиграл честно. Бильярд — не азартная игра. Мы играли дома, между собой. Какие претензии?

— Претензии такие, — бритоголовый наклонился к нему, — что ты забрал деньги, которые должны были остаться у нас. И теперь ты их вернёшь. С процентами.

Кика побледнела. Дмитрий посмотрел на неё — и на бандитов. Оценил. Четверо. Крупные, но не тренированные. Костюмы скрывали фигуру, но движения — тяжёлые, неповоротливые. Это не бойцы. Это вышибалы.

— Уйди, — сказал он Кике, тихо. — Встань и иди.

Кика встала. Один из бандитов — слева — шагнул к ней, схватил за руку:

— Стоять, модель. Мы ещё не закончили.

Дмитрий встал. И всё изменилось.

Первый — слева, который держал Кику — получил удар ребром ладони по запястью. Хруст. Крика не было — только выдох. Второй — справа — замахнулся. Дмитрий ушёл влево, удар ногой — маваши — в корпус. Бандит сложился, сел на асфальт. Третий — сзади — бросился, обхватил за пояс. Дмитрий — подсечка, рывок, бросок через бедро. Тело — на столик, зонты, кофе, стекло. Четвёртый — бритоголовый — попытался вмазать кулаком. Дмитрий блокировал, контрудар — прямой, чёткий, в челюсть. Бритоголовый отлетел на два шага.

Карате. Сётокан, чёрный пояс, второй дан. Дмитрий занимался с детства. На турнирах — призёр. Он не любил драться вне татами, но если приходилось — делал это чисто, без лишних движений.

Четверо — на земле. Два столика перевёрнуты, зонты сбиты. Кика стояла, прижав руки к лицу, — и не видела, что пятый — тот, что был у Audi — подошёл сзади. Тихо, быстро. С ножом. Маленьким, складным. Один удар — снизу, под рёбра, справа. Точно в печень.

Кика закричала — не от боли, а от ужаса. Она увидела нож, увидела кровь — тёмную, густую, проступившую сквозь рубашку. Дмитрий обернулся — и бросился к ней, подхватил, не дал упасть.

— Кика! Кика, не двигайся! — Он прижал руку к ране — сильно, как мог. Кровь текла между пальцами. — Помогите! Нож! Вызовите скорую!

И тут — Волк и Боцман. Из-за угла, быстро. Они слышали крик — и увидели: мужчина на коленях, держит женщину, кричит «Кики», кричит «ножом по печени». Пятый бандит — с ножом — стоял в трёх шагах, и ещё трое — включая бритоголового — поднимались с земли. В сознании. Готовые — не к драке, а к бегству.

Волк — без слов, без предупреждения — пошёл на того, что с ножом. Тот дёрнулся — но Волк был быстрее. Удар — стопой, по руке, в которой нож. Нож — на асфальт. Второй удар — коленом в корпус. Бандит сложился. Боцман — на бритоголового. Тот попытался вмазать — Боцман ушёл в сторону, взял за руку, вывернул, прижал лицом к асфальту. Мальчишеская улыбка исчезла — лицо было спокойное, холодное.

— Лежать. Не дёргаться.

Третий — из тех, что поднимались — попытался бежать. Боцман, не отпуская бритоголового, ударил ногой — назад, точно, в колено. Бегущий упал.

Через минуту — все трое лежали. Пятый — с ножом — тоже. Двое, что Дмитрий уложил раньше, — всё ещё без сознания. Семь бандитов — на асфальте, вокруг перевёрнутых столиков.

Боцман — быстро, верёвка из багажника Camry. Троих, что в сознании — связал: руки за спиной, ноги. Морской узел. Привычно, как на задании.

— Командир, — Волк в гарнитуру. — Всё. Семь — лежат. Трое — связаны. Женщина — ранена, ножевое в печень, кровотечение. Нужен Док. Срочно.

— Уже еду, — Комбат. — Док — со мной. Три минуты.

Док прибыл через четыре минуты — с Комбатом и Артом. Подошёл к Кике — быстро, без лишних слов. Осмотрел: бледность, холодный пот, пульс частый, слабый. Рана — справа, под рёбрами, небольшая снаружи — но внутреннее кровотечение.

— Не двигать, — Док. Он снял куртку, прижал к ране — плотно. — Держи, — сказал Дмитрию. — Давление. Не отпускай.

Дмитрий держал. Руки в крови, лицо белое, но не дрожал.

Скорая приехала через семь минут. Док сопровождал — сел в машину, держал давление, следил за пульсом. В дороге он позвонил в НИИ скорой помощи имени Склифосовского:

— Ножевое ранение печени, внутреннее кровотечение. Женщина, двадцать пять лет. Поступление — экстренное. Готовите операционную.

В Склифе Кику увезли в реанимацию. Док остался — стоял у двери, ждал. Через полчаса вышел хирург — в зелёном, уставший, серьёзный:

— Рана серьёзная. Мы остановили кровотечение, но часть печени повреждена необратимо. Без пересадки — не выживет. Время — два, максимум три дня. Дальше — необратимые нарушения. Печень нужно пересаживать, и быстро.

Дмитрий стоял у стены. Руки отмыл, но рубашка — в крови. Каблуки по мрамору — Мария Вацлавская вошла в холл. Высокая, с длинными чёрными волосами, в голубом меховом жилете поверх сиреневого платья с подолом волнами, без пояса. Лицо — спокойное, но глаза — жёсткие. Не та женщина, которая ждёт у двери — та, что в толстовке сама бьётся с бандитами.

— Где она?

— В реанимации, — Док. — Ножевое ранение печени. Требуется срочная пересадка. В течение двух — максимум трёх дней. Иначе — необратимые изменения и летальный исход.

— Я готова оплатить. Всё. Операцию, реабилитацию, клинику. Что нужно?

— В России нельзя купить орган — это запрещено законом, — Док сказал ровно, без пауз. — Но можно сделать пересадку от живого донора — часть печени. Печень регенерирует, и у донора, и у реципиента. Или — встать в экстренный лист ожидания на посмертного донора. Для гражданки России с московской регистрацией — операция по полису ОМС, бесплатно. Для частной клиники — от двух с половиной до трёх миллионов рублей, включая обследование, операцию и реабилитацию. Операция длится от восьми до двенадцати часов. Восстановление — от трёх месяцев.

— Она москвичка, — Мария. — Московская прописка. Но если очередь слишком долго — я плачу за частную клинику. Прямо сейчас. Центр имени Шумакова, или Петровского — где лучше. Я знаю эти имена. Я заплачу.

— Я поговорю с трансплантологами, — Док. — Если экстренный статус — могут взять немедленно. Частный центр — быстрее. От двух с половиной миллионов — операция, обследование, послеоперационное наблюдение. Пожизненная иммуносупрессивная терапия — от ста тысяч в год.

— Всё оплачу. Считайте, что уже оплачено.

Мария посмотрела на Дмитрия:

— Ты в порядке?

— Я — да. Она — нет.

— Кто это сделал?

— Бандиты. Мне сказали проиграть в бильярд. Я выиграл. Они пришли за деньгами. Я их уложил. Но одного не увидел. С ножом.

Мария молчала. Потом сказала:

— Я оплачу всё. Если нужно — найду клинику за рубежом. Но сначала — здесь. Склиф — лучший.



А в это время Волк и Боцман работали.

Камеры Camry записали всё — с момента, как бандиты подошли, и разговор про бильярд, и драку, и удар ножом. Всё — чётко, без разрывов.

Волк набрал 112:

— Нападение группой лиц, ножевое ранение, уличное кафе, Малая Дмитровка. Задержаны семеро. Есть видеозапись. Приезжайте.

Полиция приехала через десять минут. Волк и Боцман передали записи — на флешке. Показали: вот — бандиты подходят, вот — разговор про бильярд, вот — Дмитрий дерётся, вот — пятый подходит сзади, нож, удар. Всё — на записи.

Бандитов увезли. Дмитрий дал показания — спокойно, точно. Бильярд — не азартная игра, он играл честно, выиграл по правилам. Ему угрожали, требовали вернуть выигрыш, напали. Женщина пострадала.

Волк и Боцман уехали — до приезда полиции, тихо. Camry — серая, неприметная — растворилась в потоке.



В тот же день, в Подмосковье, у бетонного здания за сетчатой оградой, Комбат и Дворянка вывели детей на реку. У причала покачивался Хивус — судно на воздушной подушке, с винтом в кольцевой насадке и гибким ограждением из скегов. Лодка-амфибия — ходила по воде, по мелководью, по льду, по земле. Бензиновый движок, десять мест, алюминиевый корпус.

Комбат осмотрел — канистра полная, запас есть.

— Две девочки — первыми. Туда и обратно, по двести метров. Не дальше. Потом — Руслан и Андрей. Всем — по одному заходу. Понятно?

Дети кивнули.

Настя и Оля — первыми. Настя — за штурвал, Оля — рядом. Завели, поплыли. Лодка пошла легко — ровно, без крена. Двести метров — и обратно. Чисто.

— Хорошо, — Дворянка. — Следующие.

Руслан и Андрей сели. Руслан — за штурвал. Андрей — рядом, болтал ногами.

— По двести метров, — Комбат. — Не дальше. Комбат и Дворянка ушли.

— Поняли, — Руслан.

Они отошли. Двести метров. Триста. Четыреста.

— Руслан, — Андрей. — Дальше?

— Давай. Чуть-чуть. До поворота.

— Комбат сказал — двести.

— Комбат не видит. Давай — до поворота и обратно.

Они поплыли дальше. Река сужалась, берега — высокие, заросшие. Красиво. Тихо. Только винт гудит и вода шелестит под подушкой.

Потом — рывок. Лодка дёрнулась, сбросила обороты. Мотор кашлянул — и заглох.

— Что? — Андрей.

— Бензин, — Руслан посмотрел на датчик. — Ноль.

— Кончился?!

— Кончился. В канистре — есть. Но надо налить.

— Где?

— Вон, — Руслан показал на берег. Вдалеке, за деревьями, виднелись трубы — высокие, ржавые, в ряд. Завод. — Там — нальём. Попрошу.

— Руслан, это завод. Там людей может не быть.

— Если есть — попрошу. Если нет — поищу. Ты жди здесь. Заправлю — приплыву.

Руслан схватил канистру, спрыгнул на берег, побежал. Андрей остался в лодке. Ждал.



Завод оказался нерабочим. Огромная территория — трубы, будки, ангары, ржавые конструкции. Всё заросшее, тихое, пустое. Множество труб — в ряд, в наклон, с фланцами и задвижками. Будки — маленькие, кирпичные, с металлическими дверями, стояли между труб, как лабиринт. На одной — жёлтая молния. Трансформаторная.

Руслан шёл между будок и труб — и увидел мужчин. Двое. Крупные, в рабочих куртках, рылись в больших ящиках — деревянных, с армейской маркировкой. Перекладывали что-то, доставали, смотрели.

— Дяденьки! — Руслан помахал канистрой. — Помогите! Бензин кончился, на лодке. Налейте немного?

Мужчины обернулись. Посмотрели — на канистру, на Руслана. Переглянулись.

— Бензин? — один. — Ну, давай. Есть немного. Подходи.

Руслан подошёл. Один налил бензин в канистру — до краёв. Второй — стоял сзади.

— Спасибо, — Руслан. — А что вы тут—

Рука — сзади, на шее. Крепкая, жёсткая. Второй — за руки. Руслан дёрнулся — но его уже держали. Кляп — в рот, тряпка, плотно. Верёвка — на руки, на ноги. Быстро, привычно.

Они открыли будку — ту, с жёлтой молнией. Трансформаторная — маленькая, тёмная, изнутри — щиты, провода, кабели. Руслана — внутрь, на пол. Дверь — закрыли. Снаружи — проволока, узлом, вокруг ручки и петли. Готово.

Но бензин — успели налить. Канистра стояла у входа в будку, полная.



Андрей ждал. Полчаса. Сорок минут. Тихо. Лодка покачивалась на воде. Ни звука, ни движения на берегу.

— Ну всё, — Андрей. — Долго.

Он побежал. По берегу, к заводу. Между трубами, между будками. Канистра — стояла у трансформаторной будки, полная. А Руслана — не было.

— Руслан! — крик. Эхо — между трубами, и тишина.

Андрей схватил канистру, побежал назад. К лодке. Залил бензин — руки тряслись, но движения были точные. Дёрнул шнур стартера — мотор завёлся. И — помчался. Лодка — по воде, по мелководью, к причалу.

На причале — Настя, Оля, Алексей. Старших рядом не было — Комбат и Дворянка уехали по делам.

— Руслан пропал! — Андрей крикнул, ещё не заглушив мотор. — Там — завод, трубы, будки. Канистру налили, а его — схватили. Нет Руслана!

Все — в лодку. Андрей — за штурвал. Полный газ. Через пять минут — у завода. Выскочили на берег.

— Не разбегаемся, — Алексей. — Вместе. Идём между труб, зовём.

Они шли — между трубами и будками, как по лабиринту. Звали — кричали, прислушивались. Эхо отвечало — и молчало.

И тут — Оля. Восемь лет, блондинка, самая чувствительная. Она остановилась, повернула голову, прислушалась.

— Тише, — сказала она. — Слышите?

Все замолчали. И услышали — глухой стук. Из будки. Из трансформаторной — с жёлтой молнией.

— Сюда! — Оля побежала к будке.

Проволока — узлом. Алексей дёрнул — не поддалась. Андрей — с другой стороны, плоскогубцами из лодки. Три рывка — проволока лопнула. Дверь открылась.

Руслан — на полу, связанный, с кляпом. Темно, тесно. Глаза — злые, но живые.

Настя вытащила кляп. Андрей разрезал верёвку. Руслан встал — молча, стиснув зубы. Лицо — тёмное от злости. Второй раз — попался. Для чеченца — удар по самолюбию, хуже боли.

— Руслан, — Алексей. — Что случилось?

— Мужики. Двое. Схватили, когда подошёл за бензином. — Руслан посмотрел на ящики, что стояли рядом. — Там — ящики. С армейской маркировкой. Я видел, когда они рылись. Внутри — оружие. Точно.

Все посмотрели на ящики. Деревянные, с маркировкой — номера, штампы, военная приёмка.

— Пошли, — Алексей. — Посмотрим.

Они побежали — к ящикам. Открыли один — внутри, в смазке, аккуратно уложенные: автоматы Калашникова, новенькие, в заводском масле. Второй ящик — гранатомёты РПГ-7. Третий — винтовки, длинные, с оптикой, в чехлах. Barrett M82 — крупнокалиберные снайперские.

— Ого, — Андрей.

— Ого — это мало, — Руслан. — Это — целый арсенал. Кто;то готовится.

И тут — звук. Машина. Две. Со стороны дороги.

— Прячемся! — Алексей.

Все — за трубы, за будки. Смотрели.

Две машины подъехали к площадке у ящиков. Из первой вышли двое — те самые, что схватили Руслана. Из второй — двое других. Покупатели. В куртках, с кейсами.

— Товар готов? — один из покупателей.

— Готов, — тот, что схватил Руслана. — Всё на месте. Считай.

Покупатель открыл кейс — пачки денег, ровно, толстые. Показал. Второй кейс — тоже. Два кейса, набитых.

Мужчины — к ящикам. Открыли — и застыли. Пусто. Оружие — исчезло. Ящики — пустые.

— Какого… — начал один.

И тут — они увидели детей.

Андрей стоял на трубе — сверху, как на постаменте. Алексей — за будкой, слева. Настя — справа, за углом. Руслан — сзади, за ящиками. Оля — на трубе, рядом с Андреем.

И у каждого — в руках — АК. Автоматы Калашникова, из тех самых ящиков.

Щелчок. Затвор — оттянут, отпущен. Патрон — в патроннике. У всех. Одновременно. Звук — сухой, чёткий, как один.

— Вам не стоило запирать Руслана, — Оля. Голосок — звонкий, но серьёзный, не детский. — А теперь мы вас, дяденьки бандиты, накажем.

Один из покупателей — крупный, с усами — посмотрел на детей и улыбнулся:

— Дети, это вам не игрушки.

Выстрел — в асфальт, у его ног. От Андрея. Потом — от Алексея. Потом — от Насти. Потом — от Руслана. Четыре выстрела — около ног, в землю, в асфальт. Пыль, осколки, грохот. Никого не задели — но все четверо мужчин присели, инстинктивно.

— А теперь только попробуйте хоть пальцем тронуть барышню нашу, — Алексей. Спокойно, рассудительно, вежливо — как на экзамене.

Бандиты стояли — не двигались. Оружия у них не было — они пришли покупать, не воевать. Дети — с автоматами, на позициях, рассредоточенные. Против детей не попрёшь.

Оля спустилась с трубы. Подошла — к первому, тому, что схватил Руслана. Верёвка — из кармана. Морской узел: петля — за шею, переход на руки, потом — на ноги. Так, как учили. Он не сопротивлялся — стоял, опустив руки. Остальные контролировали с автоматами.

Через пять минут — все четверо лежали связанные. По привычной схеме — за шею, руки, ноги. Кляпы — из тряпок, найденных в будке.

Дети спустились. Оружие — выложили из ящиков, аккуратно, на видном месте. Деньги — в кейсах, рядом. Всё — рядом, на асфальте, перед заводом. Как на витрине.

Алексей достал телефон. Набрал 02.

— Алло, полиция? Мы… гуляли тут, и увидели дядей, деньги и какое-то оружие. Откуда мне знать, какое. Мы же дети. Не волнуйтесь — они тут решили отдохнуть. Это завод, он уже не работает. Адрес? — Алексей продиктовал. — Мы уйдём. Родители заругают. Даже за звонок.

Он положил трубку.

Один из покупателей — с кляпом, как и все остальные — смотрел на Алексея. Внимательно. Долго. Словно не понимал: как — какие-то дети — смогли их так? Профессионально, быстро, без единого выстрела в человека.

Через пятнадцать минут — сирены. Две машины — чёрные, бронированные, с надписью «СОБР» на борту. Вооружённые люди — в масках, в бронежилетах — выскочили, рассредоточились.

— Стоять! Работает СОБР! Руки наверх!

Голос резко оборвался — командир группы замер, оглядывая картину. Четверо мужчин — лежат связанные, с кляпами. Вокруг — оружие, аккуратно разложенное. Кейсы с деньгами. Никого больше. Тишина.

Командир подошёл, присел у кучи оружия, щёлкнул фонариком по стволам. Потом — лёгкий смешок:

— Вот бы всегда так. Приезжаем, а тут все повязаны профессионально. Ну и урожай…

Он провёл рукой по стволам:

— Винтовки Barrett M82, две штуки — да уж, собирались бить издалека. Гранатомёты РПГ;7, пять штук. И классика жанра: автоматы Калашникова, десять стволов, все в смазке, новенькие. Деньги отдельно, товар в ящиках. Вот всегда бы так.

Его напарник — осмотрел узлы:

— Морской узел. Профессионально. Кто вязал — загадка. Но — грамотно.

Командир поднял рацию:

— Объект — чистый. Задержанные — четверо, связаны. Оружие — Barrett, РПГ, АК. Деньги — наличные, в кейсах. Вызывайте следственную группу.

Детей не было. Они ушли — на Хивусе, по реке, обратно к причалу. Тихо, быстро, как учили.



Вечером Дворянка и Комбат уехали в город. Посидеть в «Кафе Пушкинъ» — на Тверском бульваре, в старом особняке, с лепниной и книжными стеллажами, с русским меню и тихой музыкой. Дворянка — в платье, Комбат — в костюме, без галстука. Редкий вечер — без детей, без задания, без формы.

Зал «Библиотека» — с высокими шкафами, старинными корешками, приглушённым светом. Заказали — расстегай с сёмгой, борщ, медовик, чай. Ели молча — сперва. Потом — за столиком у окна, где пара танцевала вальс — плавно, красиво, как на сцене — оба замолчали.

Дворянка смотрела на танцующих. Комбат — на неё.

— Красиво, — сказала она тихо.

— Красиво, — он согласился.

А потом — как всегда, когда были вдвоём и тихо — пришли те. Память. Погибшие. Их команда — вся, до последнего.

— Волк, — Комбат сказал. — Погиб на задании. Надо было изъять файлы против России. Банда скрывалась в лесу. Он приплыл в гидрокостюме, по реке, ночью. Пробрался в лагерь. Установил взрывчатку. Когда дистанционно активировал — чей-то выстрел достиг его. Снайпер его ждал.

Дворянка молчала. Комбат — тоже молчал. Он говорил — а потом замолкал, и в тишине было слышно, как играет музыка, как звенят приборы за соседним столом, как живёт город за окном. А они — сидели и помнили.

— Волк был чеченцем, — Дворянка сказала наконец. — Горный человек. Тихий, как камень. И ушёл — тихо.

— Бруно, — Комбат. — Был разоблачён. Они знали, что он наш. Хотели перевербовать. Его бы живым не выпустили. Он понял — и не дал им шанса. Выстрел в подбородок. Сам.

— Другой, — Дворянка. — Тоже разоблачили. Заразили — искусственно выведенной болезнью. Лабораторный вирус. Не лечили — ждали, пока заговорит. Не дождались. Умер в госпитале, через три недели. Мы не успели.

Комбат молчал. Дворянка — тоже молчала. Потом — заговорила. Тихо, ровно, без пауз. Не докладывала — вспоминала. Глаза смотрели мимо Комбата, куда;то сквозь стену, сквозь годы.

— Это была страна, куда убежали украинцы. Где они ходят с украинскими флагами, требуют к себе особое отношение. Я прилетела — и уже в аэропорту поняла: встречают. Двое. Не спешили, держали дистанцию. Я — в толпу, к туристам, смешалась. В отеле — устроились. Слежка — постоянная, но не профи. Скорее — местные, наблюдатели.

Она замолчала. Потом — продолжила:

— Поднялась к себе. Набрала Князя. По-английски, открытым текстом — на случай, если слушают. «Долетела отлично, любимый. Да, меня встретили. Всё пока хорошо, тут много чего интересного. Позвоню, дорогой. Целую». Князь понял. «Встретили» — слежка. «Много чего интересного» — есть за что зацепиться. «Целую» — жива, работаю.

Комбат слушал. Молча. Не перебивал. Лицо — неподвижное.

— Потом — быстро загримировалась. Парик, другая одежда, другая походка. Вышла — через чёрный ход. Заметила горничную — но та не смотрела, прошла мимо. А у чёрного входа — стояла женщина. Не горничная. Не прохожая. Крепкая, уверенная, с короткой стрижкой. Пистолет — в руке, уверенно, как у тех, кто умеет. Екатерина Соколенко — та самая, что пела на Х-Факторе под Аллу Пугачёву, а потом пошла воевать, с братьями родными. Я узнала — по лицу, по ТВ.

Дворянка замолчала. Комбат ждал.

— Она меня увидела — и подняла пистолет. Я — удар ногой, подсечка, свалила. Она упала — но успела выстрелить. Один раз.

Дворянка опустила глаза — на левое плечо. Провела рукой — медленно, будто чувствуя шрам сквозь ткань платья.

— Левое плечо. Навылет. Кость — задета. Сухожилие — частично. В самолёте — едва держалась. Кровь — под жакетом, под пледом. Стюардесса спрашивала — я отшутилась: «Плохо себя чувствую, простуда».

— Князь встретил — на трапе. Пледом укрыл, руками — держал. Скорую — сразу, в больнице — операция. Выжила. Но плечо…

Она замолчала. Долго молчала. Музыка играла. Вальс кончился, пара села, аплодировали.

— Плечо не работает как прежде, — Дворянка сказала тихо. — Левая рука — слабее. Хвата нет. Раньше я могла одной рукой удержать человека — любого. Сейчас — нет. Плечо ноет к непогоде. По ночам — иногда просыпаюсь. Не от боли — от того, что не чувствую руку.

Она посмотрела на Комбата:

— Я больше не могу работать в поле. Как раньше. Не могу. Это — факт. Рука — не та. Реакция — не та. Я — не та.

Комбат молчал.

— Поэтому — дети, — Дворянка. — Поэтому — я здесь. Учить. Передавать. То, что умею — тому, кто сможет. Пока — могут.

Комбат поднял кружку — не чокаясь, просто поднял:

— Ты — та. Всегда — настоящая Дворянка.

Дворянка не ответила. Но глаза — на мгновение — стали живыми, не воспоминанием, а настоящими.

— Комбат, — сказала она тихо. — Нашу группу кто-то сдал. Скорее из своих.

Комбат не ответил. Он смотрел в окно, на Тверской бульвар, на деревья, на фонари. Лицо — жёсткое, треугольное. Глаза — тёмные, без дна.

— Знаю, — сказал он. Наконец. — Давно знаю.



А в это время — в здании, где обучали детей, ночь.

Дети спали. Тихо, в своих комнатах, на втором этаже. Оля — свернулась клубком, Настя — на боку, Руслан — на спине, руки за головой, Алексей — тихо, без движения, Андрей — слегка посапывал.

В три часа ночи Алексей проснулся. Не от звука — от чувства. Того, что бывает у людей, привыкших спать чутко. Он открыл глаза — и увидел: дверь комнаты — приоткрыта. Он не закрывал её на защёлку — привычка, от тренировок: всегда знать, что происходит снаружи.

В щель — тёмный коридор. И в нём — фигура. Мужская. Прошла мимо двери — не остановилась, не посмотрела. Тихо, по лестнице — вверх, на второй этаж. В комнату видеонаблюдения.

Алексей лежал — не двигался. Сердце стучало, но тело — привычно замерло, как на засаде. Он ждал. Минуту. Две. Фигура вышла из комнаты видеонаблюдения, спустилась по лестнице, прошла мимо — и вышла. Дверь — тихо, щелчок.

Алексей встал. Тихо, босиком, к Насте — толчок:

— Вставай. Тихо.

Настя — открыла глаза, не дёрнувшись. Привычка. Ещё от погибших родителей.

— Что?

— Кто-то был. В комнате наблюдения.

— Кто?

— Не видел. Мужчина. Идём.

Они подняли остальных — тихо, по одному. Руслан — сразу, Андрей — за ним, Оля — последняя, глаза большие, испуганная. Но молчала.

Внизу — тишина. Пусто. Никого.

— Все комнаты — проверить, — Алексей. — Но не трогать. Просто — посмотреть.

Проверили. Всё — на месте. Ничего не тронуто, ничего не пропало. Камеры — в коридорах, в залах, на улице — работали. Все, кроме одной.

Алексей знал: пока взрослых нет, можно отключить камеры. Он и отключил — почти все. Они устроили дискотеку — пока Комбат и Дворянка в городе. Музыка из телефона, фонарики, танцы — дети, как дети. Алексей — за старшего — отключил камеры, чтобы не было видно. Все, кроме одной. Про одну — он не знал. Она была скрытая, в углу комнаты видеонаблюдения, на втором этаже. Маленькая, неприметная, в кожухе.

Через полчаса — подъехала машина. Дворянка и Комбат. Вошли. Свет — включили. Дети — не спят. Все — в коридоре, в пижамах. Оля — прижалась к Насте, испуганная.

— Что случилось? — Комбат. Строго, без паузы.

— Кто-то был, — Алексей. — Ночью. Мужчина. Прошёл по коридору, поднялся в комнату видеонаблюдения. Потом — ушёл.

Комбат и Дворянка переглянулись.

— Камеры? — Дворянка.

— Я… — Алексей опустил глаза. — Мы устроили дискотеку. Пока вас не было. Я отключил камеры.

Комбат — Про одну — ты не знал. Скрытая. В комнате наблюдения.

Комбат поднялся — на второй этаж. В комнату видеонаблюдения. Включил пульт. Камеры — по очереди. Коридоры — пусто. Зал — пусто. Улица — пусто.

Скрытая камера — в углу. Запись — с трёх часов ночи. Комбат перемотал. Стоп-кадр.

На экране — фигура. Мужчина, в тёмном, в капюшоне. Лицо — повёрнуто, но профиль виден. Чётко.

Комбат смотрел. Дворянка — рядом.

На стоп;кадре — Комбат. Но совсем по;другому одетый.

Комбат, который стоял у пульта, — в костюме, без галстука, из ресторана. Комбат на экране — в чёрной куртке, в капюшоне, в перчатках. Другой человек. Или — тот же, но другой.

Дворянка посмотрела на Комбата. Комбат — на экран. Лицо его — не изменилось. Но глаза — глаза стали другими. Тёмнее.

— Это не я, — сказал он.

Тишина.

Оля, у двери, тихо — почти беззвучно — заплакала.

1 глава http://proza.ru/2026/09/13/1536
7 глава