Книга добрых дел

Часть третья: Как писарь Гаврюша завёл «Книгу Добрых Дел» и что из этого вышло

Был в Управе Мзды молодой писарь по имени Гаврюша — парень тихий, в очках, с чернильницей на пальце и с мечтой в голове. Мечта была простая: чтобы всё было по-честному.

Служил он у того самого Устина Платоновича, в его канцелярии, и целыми днями переписывал отчёты по мзде. Писал он их красиво: с завитушками, с буквицами червонными, с полями золотыми. И вот однажды, переписывая в сотый раз столбик «взято/уплачено», он подумал:

— А ведь если так считать, то мы вроде как и не воры вовсе. Мы ж казне процент отдаём. Стало быть, мы… благодетели?

Мысль была не то чтобы глупая, а просто юная. И Гаврюша решил её проверить делом.

Он завёл тетрадь. На обложке вывел:

«КНИГА ДОБРЫХ ДЕЛ УПРАВЫ МЗДЫ. За год такой-то.»

И стал в неё записывать всё хорошее, что при его службе случилось.

Оказалось, записывать много. Взяточник, что не взял с нищей вдовы, — доброе дело. Писарь, что потерял бумагу о недоимке богатого купца, — доброе дело. Воевода, что «не заметил» поборов с деревни в голодный год, — доброе дело. Ревизор, что отложил проверку до Рождества, — доброе дело: человеку дали праздник.

За месяц у Гаврюши набралось двести дел. Он был счастлив. Он переписал их в столбик с итогом — и понёс начальству.

— Устин Платонович, — сказал он, — гляньте: двести добрых дел за месяц! Мы, стало быть, не только мзду берём, а и добро творим!

Устин Платонович — уже постаревший, уже вернувший себе орден и тихую тоску — посмотрел на тетрадку. Долго молчал. Потом сказал:

— Гаврюша. А ты вписал туда вот это дело: «Ревизор Кривошеин не взял с купца Сидора, отпустил с миром»?

— Вписал! В первый же день!

— А знаешь, чем это кончилось?

— Чем?

— Того купца в ту ж неделю посадили, потому что отчёт не сошёлся. А потом выпустили. А потом разорили. А потом он повесился. — Устин Платонович постучал пальцем по тетради. — Вот это доброе дело и есть. Бумага — доброе. А человеку — беда.

Гаврюша растерялся.

— Но ведь вы же не взяли, а не взяли — это честно…

— Честно — не значит хорошо, — сказал Устин Платонович. — Иной раз честность — дура. А иной раз — дура без жалости. Ты в своей книге горя людского не записал. Оттого она такая чистая.

И вот тут Гаврюшу осенило — уже по-настоящему.

Он вернулся к себе и завёл вторую тетрадь. Такую же, только с чёрной обложкой. И на ней надписал:

«КНИГА ЗЛА, ПОРОЖДЁННОГО ДОБРЫМИ ДЕЛАМИ УПРАВЫ МЗДЫ. За тот же год.»

И стал в неё записывать: кто разорился от «незамеченной» недоимки. Кто помер, не дождавшись «отложенной» бумаги. Кто из-за «не взятой» мзды был посажен и уже не вышел. Кто бросил детей, уехав судиться. Кто продал корову, дом, последний образ, чтобы заплатить налог с мзды, а потом всё равно не решил дела.

За месяц во второй книге набралось… семьсот дел.

Гаврюша сидел над двумя тетрадями: одна светлая, тонкая, радостная; другая чёрная, толстая, страшная. И понял он простую вещь: добро, посчитанное по одну сторону стола, вовсе не добро по другую.

Он понёс обе книги Устину Платоновичу.

Устин Платонович прочёл первую. Потом вторую. Потом перечёл вторую. Потом закрыл и перекрестился.

— Гаврюша, — сказал он. — А знаешь, чем ты теперь на свете занимаешься?

— Чем?

— Бухгалтерией возмездия.

И надолго замолчал.

А через неделю случилось чудо — не чудо даже, а диковинка.

Дело было так. Гаврюша, как всегда, сидел с пером. Входит проситель, мужик из дальнего уезда, Игнат. Пришёл с прошением о земле. И, по обычаю, положил на стол свёрток — коробочку с пряниками да узелок с медью.

Гаврюша посмотрел на свёрток. Потом на первую книгу. Потом на вторую. И вдруг сказал сам себе:

— А впишу-ка я это дело не в ту и не в другую. А впишу-ка я его в третью.

И достал третью тетрадь — чистую. Надписал: «КНИГА, ГДЕ МУЖИКА ПОМНЯТ». И вписал туда имя, уезд, просьбу, а про свёрток ничего не написал.

А мужику сказал:

— Пряники оставь себе, у меня зубов нет. А вот что я тебе скажу: подай прошение назавтра. И не по обычаю, а по-новому: напиши всё как есть, без сладостей. И пойдём к воеводе вместе.

Мужик не поверил. Но пришёл. И Гаврюша сам написал за него прошение. И сам отнёс воеводе — а воеводе в это время как раз доложили, что в Управе появился писарь, который ведёт учёт «чёрных книг» и «белых книг» и «уже сам не знает, чего хочет». Воевода заинтересовался.

Дело решили за месяц. Без мзды.

Об этом прознали. И по Управе пошёл странный слух: «Есть писарь, что всё может сделать без денег».

И вот тут началось самое опасное.

Пришли к Гаврюше двое. Один — от купцов, что устали платить мзду. Другой — от мастеровых, что устали подавать. Оба умоляли: «Помоги и нам».

И Гаврюша — тихий, в очках — вдруг взял и помог. Одному, другому, третьему. Не из выгоды. Из третьей книги. Из памяти.

За полгода он провёл сорок дел. Из них тридцать пять решили по закону. Три — не решили. Два — обернулись против него.

Потому что система заметила. Система, читатель, была как стоячее болото: спокойное, пока в него не бросят камень. А Гаврюша кинул.

Сначала его похвалил мелкий начальник — «за усердие». Потом наградил орденом Третьей Степени — «за добросовестную службу», чтобы заодно привязать к системе. Потом дали ему чин повыше. Потом посадили на приём жалоб. И вот тут-то его и подловили.

Потому что приём жалоб — это такая часть службы, где мзду брать полагается больше всего. А Гаврюша не брал.

Через месяц его обвинили: «Уклонение от получения дохода, облагаемого налогом». Сумма «недополученной» мзды была оценена в триста рублей. Писарю такому-то.

Гаврюша не понимал. Он показывал третью книгу.

— Тут же люди! У меня сорок дел, тридцать пять решено по закону!

— Сорок дел, — согласились ему, — но казна недополучила с этих дел налога с мзды. Извольте доплатить.

— Но я же не брал!

— Вот именно, — сказали ему ласково. — Недополучили. Уклонение.

Гаврюша сидел над третьей книгой и не знал, что делать. Первая книга была чистая и глупая. Вторая — страшная и мудрая. Третья — человеческая и никому не нужная.

Устин Платонович нашёл его ночью. Гаврюша сидел в канцелярии, при свече, и перелистывал всё три.

— Что делать? — спросил Гаврюша.

Устин Платонович долго молчал. Потом сказал то, чего никогда никому не говорил:

— Гаврюша. Я тебе объясню, как оно устроено. Вот первая книга — это то, как мы хотим о себе думать. Вот вторая — то, как оно на самом деле. А третья — то, чего никто не хочет знать. И знаешь, какая из них самая опасная?

— Какая?

— Третья. Потому что она не про добро и не про зло. Она про человека. А человек нашей державе не нужен. Нашей державе нужны либо добрые, либо злые, но непременно посчитанные. А ты людей посчитал. И потому тебя сжуют.

Гаврюша заплакал.

— И что же — всё? Ничего нельзя?

Устин Платонович помолчал. Потом улыбнулся — в первый раз за повесть.

— Можно, — сказал он. — Только не так, как ты. Ты книги вёл, чтобы правду записать. А надо, чтобы правда сама себя записала.

— Как это?

— А вот как. — И Устин Платонович взял перо и на чистом листе четвёртой книги, которую Гаврюша ещё не завёл, вывел заголовок:

«КНИГА СЛУХОВ».

— Ты думаешь, отчего система так боится честного человека? — спросил он. — Не оттого, что он не берёт. А оттого, что про это узнают. Слух — страшнее указа. Слух не прикажешь, не посадишь, не обложишь. Слух — как дым: вроде нет, а все видят.

И Гаврюша понял.

Он не вернулся на службу. Он уехал в деревню. Завёл пасеку. Стал жить тихо, никого не судить, ничего не писать. Только иногда к нему приезжали люди — один, другой, третий, — и спрашивали совета. И он советовал. И они уезжали.

А слух пошёл сам.

Скоро в народе говорили: «Есть на свете место, где дело решают без мзды». И ещё говорили: «Есть там человек, что книгу ведёт, а в книге — все мы». И ещё: «Он ничего не берёт, зато помнит».

Приезжали к нему и воры, и купцы, и попы, и воеводы. Одни за мздой — уходили ни с чем. Другие за советом — уходили с советом. Третьи — просто посидеть, помолчать.

А в столице тем временем Управа Мзды вдруг заметила, что дела её пошатнулись: мзду стали давать меньше, а налог с неё уплачивать исправнее. То есть — и взяток стало меньше, и казна не поредела. И никакого указа для этого не понадобилось. Только один человек, одна пасека и один слух.

Прошло ещё десять лет.

Устин Платонович умер, оставив после себя три шкатулки: с золотым орденом, с серебряным и с бронзовым. В бронзовом лежала записка: «Гаврюше. За четвёртую книгу. Она ещё не написана, но она есть».

А на площади, у памятника чиновнику с протянутой рукой, появилась рядом вторая фигура. Скульптор изобразил человека с пчелиным ульем и книгой под мышкой, без чина и без ордена. Подпись гласила:

«Он ничего не брал. И потому ничего не отдал».

Мораль сей третьей части, читатель, такова: держава, где зло узаконено, боится не воров и не честных, а тех, кто ведёт счёт людям. Потому что счёт золоту — это порядок, а счёт людям — это уже совесть. А совесть, в отличие от мзды, налогом не обложишь: она не берёт, она даёт.

И ещё, на всякий случай, присказка:

Книгу Добрых Дел напишет всякий дурак.
Книгу Зла напишет всякий мудрец.
А книгу, в которой люди, — не напишет никто.
Её только живут.