Царь на пасеке

Часть четвёртая: Как царь Тимофей Второй приехал на пасеку, и что из этого вышло

А тем временем в столице дела шли ни шатко, ни валко, но зато — торжественно.

Дошло до царя Тимофея Второго, что в державе завёлся мужик, который «дела решает без мзды и слух пускает без указа». Доложили ему об этом не как о беде, а как о достижении — потому что Управа Мзды к тому времени обросла новым ведомством: Палатою Показных Дел и Всенародного Одобрения. Возглавлял её боярин Елисей Пустозвонов — человек такой гладкий, что за него и мухи не садились: не за что было зацепиться.

Доложил Пустозвонов царю так:

— Государь, в твоём царстве народилось диво дивное: пасечник, что дела судит без мзды. Народ от него в восторге. Дозволь — мы это диво в рамку вставим и по губерниям развозить станем. Как чудотворную икону.

Царь — уже седой, уже усталый, уже понявший, что ничего он не победил и никого не возглавил, а просто едет на телеге, которая сама катится, — сказал:

— Разве что на икону и тянет. Ну вези. А я поеду посмотрю сам.

— Ваше величество! — всполошился Пустозвонов. — К мужику?! На пасеку?! Это же… непротокольно!

— А ты протокол придумай.

Пустозвонов придумал в тот же час. И это, читатель, было первое большое очковтирательство в нашей сказке. Но не последнее.

О том, как готовили пасеку к царскому приезду
За две недели до государева визита на пасеку приехала комиссия.

Дивизия Показного Благолепия. Восемьдесят человек. С фурами.

Гаврюша в то утро вынес из хаты кринку мёда и сел на колоду. Смотрит: идут по лугу чиновники, за ними — плотники, за плотниками — маляры, за малярами — писари, за писари — особый чин с золотым сачком: обер-ловитель пчёл, должность учредили специально для этого случая.

Гаврюша поднялся.

— Вы кто?

— Мы, — сказал старший, — комиссия по подготовке к восприятию. Приказано довести пасеку до образцового вида.

— Она образцовая.

— Нет, — сказал старший ласково. — Не образцовая. Поглядите: ульи стоят не по ранжиру. Трава косо скошена. Мёд — медовый.

— А какой надо?

— Надо, — сказал старший, — чтобы мёд был образцовый.

И началось.

Ульи выстроили в два ряда, как солдат. Каждому присвоили номер и звание. На первом улье укрепили табличку: «Улей № 1. Пчёлы образцовые. Отвечают за производство образцового мёда». Пчёлы, читатель, читать не умели, но отвечать стали — как миленькие.

Траву перестелили заново — привезли с другого луга, уложили, как ковёр, прибили колышками, чтоб не уползала. Из соседней деревни пригнали двух коров — для пейзажа. Коровы были чужие, но об этом никому не докладывали.

Мёд, который стоял у Гаврюши, вылили в стеклянные банки с золотыми крышками и надписью «Образцовый». Настоящий, деревенский, спрятали в подпол: он на образцовый не тянул — был слишком густ и пах так, что пчёлы с ума сходили.

Потом приехали артисты — изображать простой народ. Простой народ играли двадцать четыре актёра губернского театра, отобранные по особому списку: чтобы не слишком грязные, но и не слишком чистые. Их научили ходить вразвалку, кланяться в пояс и говорить: «Ох, легко живём у батюшки-царя!»

Гаврюша сел на завалинку и наблюдал. К нему подошёл молодой чиновник — из тех, что приехали с малярами, — и сказал тихо, по-человечески:

— Мужик. Ты не сердись. Я-то понимаю. Но ежели мы это не покажем, то нас всех вздёрнут. А как покажем — никого не вздёрнут. И тебя в том числе.

— И что будет?

— А ничего. Царь приедет, посмотрит, похвалит, орден тебе даст. Ты улыбайся только.

— И всё?

— И всё. — Чиновник вздохнул. — А после — мы разберём, что не по-настоящему. Только уже поздно будет.

Гаврюша посмотрел на него долгим взглядом. И вдруг — согласился.

Не потому, что поверил. А потому, что понял: на него сейчас смотрят пчёлы, ульи, трава и тридцать человек, которых уже подвязали под это дело. А он — пасечник. Ему совестно их подставлять.

О приезде царя
Царь приехал в карете, запряжённой шестью белыми конями. Кони были свои, а на всякий случай — ещё двенадцать запасных, чтоб если что не так — подменить.

У околицы его встречал хлеб-соль. Хлеб был сшит из картона и покрыт лаком — чтоб не покрошился до приезда. Соль была настоящая.

— Здрав будь, батюшка! — заорали артисты вразнобой. — Ох, легко живём! Ох, светло!

Царь поморщился.

— Что-то у них неладно с ударением.

— От волнения, государь! — отбил Пустозвонов. — От чистой радости!

Дальше повели показывать. Первый улей — образцовый. Пчёлы, как нарочно, в этот день роились дружно и жужжали с достоинством. Царь похвалил.

— А это что? — спросил он, показывая на вторую фигуру у памятника: мужика с ульем.

— Это ваш визит, государь! — сказал Пустозвонов. — Увековечили заранее. Чтоб к приезду стояло.

— А если б я не приехал?

— Как можно, государь!

— А если б я умер?

— Мы бы переделали надпись.

Царь задумался. Потом пошёл к Гаврюше.

О разговоре на пасеке
Гаврюша сидел на колоде. В белой рубахе — специально выданной, из губернского гардероба. Борода — расчёсана. Очки — протёрты до блеска, хотя обычно он их носил заляпанными.

Царь сел напротив. Прислуга встала шагах в двадцати — но так, чтоб всё слышать.

— Ну, — сказал царь, — рассказывай. Как живёшь?

— Хорошо, государь.

— Мёд?

— Мёд.

— А дела как решаешь?

Гаврюша помолчал. Потом посмотрел на ульи, на накрашенные доски, на артистов, изображающих народ, на посаженную в кресло курицу — «натуральная картина деревенского быта». Посмотрел на молодого чиновника, того, что умел говорить по-человечески. Тот стоял у дерева, бледный, и одними губами просил: «Молчи. Молчи. Молчи.»

Гаврюша перевёл взгляд на царя.

И сказал:

— Решаю по-разному, государь. Кого спрошу — тот и решает.

— А взятки?

— Не беру.

— Хорошо. — Царь закрыл глаза. — А покажи мне образцовый мёд.

Принесли банку. Ту самую, с золотой крышкой. Мёд был жидкий, светлый, как вода. Он сроду был таким, потому что образцовым — быть и не мог.

Царь попробовал. Помолчал.

— Гм, — сказал он.

Потом наклонился к Гаврюше и сказал ему тихо — так тихо, что никто, кроме них двоих, не услышал:

— А настоящий-то где?

Гаврюша чуть заметно кивнул на подпол.

Царь кивнул в ответ.

Он ничего не сказал больше. Допил образцовый. Вышел к народу. Сказал речь — хорошую, о том, что вот есть же в державе углы, где всё честно и по-Божьему. Похвалил Пустозвонова. Похвалил Гаврюшу. Вручил ему Орден Первой Степени — золотой, с изумрудом, самый старший, — «за верность престолу и народу».

Артисты заплакали от чувств. Пчёлы загудели в лад. Курица в кресле снесла яйцо — это было единственное настоящее событие за весь день, и писарь Управы Показных Дел занёс его в отчёт как «пример образцовой плодовитости деревенского быта».

Царь сел в карету и уехал.

А Гаврюша остался. С орденом на груди. С банкой жидкого мёда. С ульями, выстроенными по ранжиру. С артистами, которые ещё не разошлись и стояли, недоумевая: их-то игра окончена, а куда деваться — никто не сказал.

О том, что случилось ночью
Ночью Гаврюша не спал.

Он встал, взял топор и пошёл к ульям. Срубил таблички — все, до единой. Разбросал ковёр из привозной травы. Отогнал чужих коров. Выпустил курицу. И — самое страшное — снял орден Первой Степени и утопил его в кадке с медовой сытой, где пчёлы берут взяток… то есть взяток — то есть взяток… где пчёлы воду пьют.

Утром приехала комиссия. Ахнула.

— Гаврюша! Что ж ты наделал?! Царь шёлковым тебя отблагодарил!..

— Шёлковым и остался, — сказал Гаврюша. — А вы — бумажные. Уходите.

Комиссия уехала. Написала донесение. В донесении — что пасечник «проявил неблагодарность и утратил образцовый вид».

А через неделю случилось небывалое.

Прискакал гонец из столицы. Привёз письмо.

Гаврюша развернул. Писано рукой царя, криво, простыми буквами, без писаря:

«Гаврюша. Я тот мёд, что в подполе, помню. Он настоящий. Только больше никому не говори. Я один знаю. Этого пока хватит.
— Т. В.»

Гаврюша прочёл. Перечёл. Спрятал письмо за образ.

И сел доить корову, которая была его собственная, тощая и старая. И не стал никому ничего рассказывать.

О том, как показуха стала религией
А в державе тем временем началось новое.

Раз пасека Гаврюши так хорошо показалась, решено было распространить опыт.

Учредили Ведомство Образцовых Уголков. Каждой губернии предписали завести «своего Гаврюшу»: пасечника, писаря, знахаря — кого угодно, лишь бы про него можно было сказать, что он «дела решает без мзды».

Гаврюш появилось двести восемь. Из них настоящих — ни одного. Один был переодетый исправник. Другой — купец, что торговал мёдом с надписью «честный». Третий — вообще чучело в тулупе, которое ставили у ворот и объясняли: «Это наш деревенский мудрец, он молчит и всё знает». Молчало чучело убедительно.

Каждому «Гаврюше» выдали орден, место в отчёте и содержание. А настоящего — забыли.

Потому что настоящий был далеко, на пасеке, и не писал отчётов.

О том, как показуха сожрала саму себя
Прошло ещё пять лет.

Образцовых уголков стало двести восемь. Потом — пятьсот. Потом — три тысячи, потому что каждый губернатор хотел, чтоб и у него был уголок для отчёта. А отчитываться надо было за уголки, и на уголки шли деньги. А деньги шли из казны. А казна брала с мзды.

И вот тут держава не выдержала.

Потому что мзды стало браться втрое меньше — некогда, все углы образцовые. А на уголки уходило вчетверо больше, чем приносила мзда.

Царь собрал думцев и спросил:

— Где деньги?

— На благо, государь, — ответили ему. — На образцы.

— Где образцы?

— В губерниях, государь.

— Где Гаврюша?

— А который?

И стало тихо.

О том, как царь приехал во второй раз
Приехал он через месяц — уже без кареты, на простой телеге, один, без свиты. Никто его не встречал. Никто не знал.

Нашёл пасеку. Ульи стояли, как стояли — криво, косо, по-старому. Трава была настоящая и не стриженная. Корова, тощая и старая, паслась у плетня. Курица — уже другая, но тоже настоящая — сидела на жерди.

Гаврюша вышел навстречу. Снял шапку.

Царь слез с телеги. Сел на колоду. Помолчал.

— Гаврюша, — сказал он. — Всё пропало.

— Что именно, государь?

— Образцы. Уголки. Отчёты. Я приказал учредить честность — а вышло одно очковтирательство. Я приказал завести мудрецов — а вышли три тысячи чучел. Мзды стало меньше — а казна пуста. Я и сам не знаю, чего хотел.

Гаврюша помолчал. Потом встал, пошёл в хату и вынес горшок. Тот самый. Из подпола.

Поставил перед царём. Открыл.

Мёд был тёмный, густой, такой, что ложка стоит. Пахло — так, что голова кружилась.

Царь посмотрел на мёд. Потом на Гаврюшу. Потом — на пчёл, что вились над ульями, ничего не зная ни о налогах, ни об орденах, ни об образцовых уголках.

— Это настоящий, — сказал Гаврюша.

— Настоящий, — согласился царь.

Помолчали.

— А что мне делать с державой? — спросил царь.

— Не знаю, государь, — сказал Гаврюша. — Я пасечник.

— А если б знал?

Гаврюша подумал. Долго.

— Я бы, государь, — сказал он наконец, — указом честность не заводил.

— А как?

— А никак. Она сама. Где есть — там есть. Где нет — там не сделаешь. Только испортишь, ежели показывать начнёшь.

Царь долго сидел. Потом попросил:

— Дай ещё ложечку.

Гаврюша дал.

Царь съел. И сказал — тихо, как тогда, на приёме, когда только они двое слышали:

— А знаешь… я ведь тоже. Я тоже иногда по ночам думаю: а может, я сам — образцовый? Может, во мне тоже — один показ, а настоящего нет?

Гаврюша не ответил. Не потому, что не знал. А потому, что царю такого никто сказать не может, а сам он себе — не поверит.

О том, что было после
Царь уехал на телеге. По дороге снял с себя Орден Первой Степени — свой собственный, родовой, — и бросил в реку. Место, говорят, до сих пор зовётся Орденский брод.

Ведомство Образцовых Уголков он не упразднил — не смог, бумаги слишком много. Но чин обер-ловителя пчёл сократил. Это была единственная реформа за всё его правление, которая что-то реально изменила: обер-ловителей стало на две трети меньше, а пчёл — не убавилось.

Пустозвонова отправили в отставку — с орденом, разумеется. Он умер через год, окружённый образцовым почётом, и на надгробии приказал выбить: «Показывал, как надо, и знал, как есть».

Гаврюша дожил до старости. Пчёл развёл столько, что они разлетелись по всей округе. Мёд продавал, но не всякий раз брал деньги: с кого — возьмёт, с кого — нет. Кто спрашивал: «Почему?» — отвечал: «Пчёлы сказали». Это была единственная ложь за всю его жизнь, и пчёлы не обиделись.

А на площади, у памятника чиновнику с квитанцией и мужику с ульем, поставили третью статую. Царя — с ложкой в руке. Автор — сам государь, на досуге лепил из воска.

Подпись сделали по его просьбе, без титула:

«Ел и знал, что образцовый. А нашёл только этот. Один».

Мораль четвёртой части, читатель, такова: показуха — это мзда, только дают её не деньгами, а видом. Её берут не чиновники, а глаза. И платит по ней не один мужик, а всё царство: у всех отнимают настоящее, чтоб положить на витрину образцовое.

Ибо сказано: легче победить коррупцию, чем отучить державу любоваться собою в зеркало. Коррупция хоть казну грабит, а зеркало — разум.

И ещё присказка, в заключение всей четвёрки:

Сперва — победили мзду указами.
Потом — победили её налогом.
Потом — победили её честным мужиком.
А в конце — мужика переодели в артиста, мёд — в банку,
а совесть — в отчёт.
И все довольны. И все — образцовые.
И только пчёлы — как были.
Пчёлы — не читают.