Эпилог. О бронзовом ордене

Эпилог: О бронзовом ордене, что лежал под замком

Прошло много лет. Столько, что и не сосчитать — в сказках время считается не годами, а тем, что осталось.

Царь Тимофей Второй умер тихо, во сне, на своей телеге, в дороге между двумя губерниями, где ехал смотреть очередной образцовый уголок. Хоронили его скромно: он сам так велел. На могиле поставили камень без титула, и на камне — только ложку, вырезанную в граните. Прохожие думали, что это знак странный. А кто знал — тот знал.

Пустозвонов умер раньше, в почёте и в орденах. Управа Мзды тихо переродилась в Управу Сборов — название поменяли, чтоб не смущать народ, а суть осталась, только налог с мзды стал называться «сбором с оборота услуг». Собирали исправно. Брали — как дышали.

Гаврюша умер в глубокой старости, на пасеке, среди своих ульев. Перед смертью попросил вынести его на луг и посадить на колоду. Сидел, слушал пчёл. Потом сказал: «Ну, вот и всё. Мёд в подполе. Кому надо — найдёт». И умер. Пчёлы в тот день не гудели. Это заметили все, и все сочли знаком.

А Устин Платонович Кривошеин — тот самый ревизор, что когда-то попробовал жить без мзды и был за это наказан, — умер ещё раньше. Он умер в своей квартире, один, в кресле, с бронзовым орденом в руке. Так и нашли. Сжимал его в кулаке, будто монету на счастье.

После него осталась шкатулка.

Шкатулка была простая, из сосны, с накладным замком. Замок — ржавый, ключ — потерян. Шкатулку положили в чулан, потом в кладовку, потом перевезли в канцелярию, потом сдали в архив, потом архив разобрали, а шкатулку — не выбросили, а почему-то оставили. Одну, из всех, оставили. Никто не знал почему. Рука не поднялась — а почему, сказать не могли.

Лежала она сто лет. Менялись цари. Менялись указы. Менялась мзда — обкладывалась, перекладывалась, называлась по-разному, платилась то золотом, то бумагою, то услугою, то честью, то видом. Менялось всё.

А шкатулка лежала.

И однажды, в год, когда опять что-то большое ломалось и опять что-то малое строилось, нашёл её мальчишка. Внук сторожа. Забрался в чулан за старым колесом от велосипеда, колеса не нашёл, нашёл шкатулку. Принёс домой. Замок сбил камнем. Открыл.

Внутри лежала записка, писанная кривым стариковским почерком:

«Гаврюше. За четвёртую книгу. Она ещё не написана, но она есть».

И рядом — орден.

Бронзовый. Третьей Степени. Тусклый, как ломоть хлеба. С измятою эмалью. Без ленты, без футляра, без грамоты. Просто знак.

Мальчишка повертел его в руках, не понял, что это, и отнёс отцу. Отец посмотрел, посмотрел и сказал:

— Это орден. Старый. Такого теперь не дают.

— А за что дают?

— Теперь — за другое.

— А за что давали тогда?

Отец долго молчал. Потом сказал то, что сам слышал от деда, а дед — от своего деда:

— Говорят, давали за то, что человек честно не брал.

Мальчишка не понял.

— Как это — не брал, а давали?

Отец не ответил. Он и сам не понимал. Но орден в шкатулку положил обратно. Только замок не навесил.

А наутро мальчишка вынес орден на улицу.

И пошло.

Сперва один сосед посмотрел. Потом другой. Потом пришли с дальнего конца слободы. Смотрели, вертели, спрашивали. И каждый — уходил, о чём-то задумавшись.

Потом прибежали ребята. Стали играть в «честного ревизора»: кто-то надевал орден на палочку и шёл по двору, а остальные кланялись и говорили: «Вот ревизор, что не брал, — проходи, это тебе». И смеялись. И почему-то всем было хорошо.

Потом пришёл старик. Самый старый в слободе. Долго смотрел на орден сквозь очки, потом заплакал и сказал:

— А ведь был такой. Я его помню. Кривошеин. Устин Платонович.

— Он что, святой был? — спросили ребята.

— Нет, — сказал старик. — Он был самый обыкновенный. И потому — святой.

И орден вернули в шкатулку. И шкатулку поставили не в чулан, а на окно. И с тех пор её видели все, кто проходил по улице. И никто больше её не убирал.

А на зиму шкатулку перенесли в часовню. Не в церковь — в церкви служили про другое. В часовню, у дороги, где никто не служил, а только ставили свечи. И поставили рядом с ней свечку.

И потянулись люди. Тихо. По одному. Без крестного хода. Без молебна. Без объявления в газетах.

Приходила баба, что судилась с соседом и не сумела. Приходил мужик, что подал прошение и его не приняли. Приходил купец, что разорился и не смог никому доплатить. Приходил исправник, что в молодости брал, а теперь состарился и не знал, куда девать деньги. Приходил писарь — молодой, в очках, — и долго стоял.

Никто не давал ордену мзды. И никто её не просил.

Было просто: есть на свете человек, который не брал. И его за это не наградили, а только оставили знак.

Однажды в часовню пришёл мальчик. Тот самый, что нашёл шкатулку. Постоял. Потом достал из кармана листок и карандаш, и что-то написал. Положил в шкатулку рядом с орденом. И ушёл.

Что он написал, никто не прочёл. А тот, кто читал после, никому не сказал.

Говорят только, что в ту ночь пчёлы на дальней пасеке — там, где когда-то жил Гаврюша и где уже никто не жил сто лет, — гудели так, что слышно было за версту. А пасека была пустая. Ульи стояли — криво, косо, по-старому. И трава была настоящая и не кошенная.

Никто не мог объяснить, отчего гудят пчёлы в мёртвой пасеке.

А они гудели. Значит, было отчего.

Мораль эпилога
Вот что я тебе скажу, читатель, в самом конце.

Держава, что победила мзду указами, а потом обложила её налогом, а потом завела честного мужика и переодела его в артиста, — не стала ни лучше, ни хуже. Она стала ровнее. Ровнее и глаже. В ней больше не было ни воров, ни святых: все были образцовые.

Но осталась шкатулка.

Простая, сосновая, в чулане и в архивном хламе. Одну из всех — оставили. Рука не поднялась. А почему — никто не мог сказать.

Вот это, читатель, и есть главное чудо нашей сказки: в мире, где всё можно посчитать, назвать, обложить и показать, всегда остаётся что-то, чего нельзя ни купить, ни продать, ни вписать в отчёт.

Совести нет в отчёте. И взятки с неё не возьмёшь.
И очков на неё не накинешь.
И в образцовый уголок её не поставишь.

Она есть — или её нет.
И тот, у кого она есть, —
даже если ему дали бронзовый орден,
даже если его предали забвению,
даже если он умер в нужде и молчании —
он остаётся. Как осталась шкатулка.

А остальное — прах, сказка и показуха.

Вот и вся эпопея. Пчела да мужик, да шкатулка одна. Кому — скучно. Кому — и того довольно.