Где ты была все эти годы? Глава IV

Глава IV

С тобой – готова хоть в огонь, хоть в воду,
С тобою – знаю, мои раны заживут.
Ведь, до тебя я и не знала сроду,
Что так бывает – когда тебя хотят и ждут.

Хаотичные и эгоистичные поступки людей могут переплавляться Богом
в спасительные обстоятельства.


Всё-таки Всеволода беспокоила совесть относительно пропущенного спектакля. Через пару дней после того спектакля он решил позвонить ей, чтобы просто поговорить и разведать обстановку.
– Алло, дочь, привет, говорить можешь?
– О, привет, пап, да, ты как раз в перерыв позвонил, – ответила она, совсем не ожидая его звонка.
– Слушай... Не хорошо, конечно, получилось с моим отсутствием на спектакле. Но, сама понимаешь, я весь в делах сейчас, конкуренция в нашем сегменте усиливается, и я должен предпринимать неотложные меры.
– Пап, да, знаю... Жаль, конечно, что тебя не было в зале. Тебе бы понравилось. Обо мне даже в Театральном журнале написали.
– Ого, интересно, покажешь потом. Я что хотел: заехай ко мне в офис как-нибудь на неделе, я тут допоздна буду. Кое-что тебе подарю.
– Заеду обязательно, вечером уже, днём у меня репетиции.
– Ну, лады! Жду.
После этого разговора с отцом у Евы улучшилось настроение, она почувствовала, как в её груди снова начал теплиться огонёк надежды на то, что не всё ещё потеряно в её отношениях с отцом.
Перед самым окончанием перерыва и началом очередной репетиции Ева обнаружила у себя на столике в гримёрке запечатанный конверт: она взяла его в руки, на нём не было никаких надписей, но что-то лежало внутри. Она разрезала конверт, достала письмо и бегло прочитала его:
«Откуда ты вообще взялась?! Самодовольная и напыщенная пигалица! Первая главная роль – и тут же хвалебные статьи, обожание. Тебе дали роль не за твой талант, потому что его нет! Твой так называемый «редкий талант» – это всего лишь стечение обстоятельств, не более. А самое ужасное, что этого никто не замечает! Они все ослеплены твоей молодостью и внешностью, но это не может длиться вечно – знай это, мода меняется, лица – тоже».
Это ядовитое послание не было написано от руки, а напечатано и никем не подписано. Дочитав его до конца, Ева ощутила холод в ногах и ладонях, а в голове и на щеках – жар. Она не стала убирать это письмо куда-то, чтобы потом уничтожить. Закрыв глаза, она сложила его вдвое и разорвала, затем снова сложила и опять порвала уже на более мелкие куски, – она делала это, пока её тонкие пальцы больше не могли одолеть толстую стопку рваной бумаги, уже белея от напряжения. Ева открыла мокрые глаза и бросила мелкие бумажные обрывки в мусорное ведро. В её голове мелькнула мысль: «плевать! Кто способен только на это – пусть склеивает и читает! Мне уже всё равно».
Она подошла к зеркалу, запястьями рук отёрла с лица следы от слёз и улыбнулась себе, как бы пытаясь ободриться. Выйдя на репетицию, она приняла вид, будто ничего не произошло.
Уже как два дня Вениамин безуспешно искал свой любимый и довольно недешёвый картхолдер-портмоне Bellroy. В нём были все его банковские карты и кое-какая наличка валютой. Вещь пропала после посещения им того бара на Фрунзенской набережной. Веня уже не знал, где ещё искать, у кого спросить. Сегодня снова был тот редкий день, когда он задерживался в офисе дольше обычного. Ближе к вечеру на его смартфон поступает звонок с неизвестного ему номера:
– Алло, Вениамин, это ты? – спросил уже знакомый голос.
– Да-а… – неуверенно протянул тот, пытаясь понять, кто звонит.
– Отлично! Хорошо, что я всё-таки нашёл твой номер! Это Александр, в баре сидели, музыку слушали ещё. Ну что, вспомнил?
– А-а-а, ну конечно! Точно, помню тебя, да! Ты ещё про страусиный зад говорил. – обрадовался Веня, в знак чего хлопнул себя ладонью в лоб.
– Да?.. В общем, вот что: ты забыл в баре свой бумажник!
– Точно! Я его там посеял! Всё перевернул уже кверху дном! Саня, выручил! Буду должен! Давай, короче, я подъеду к тебе, заберу?
– Ко мне ты не приедешь, потому что я скоро сам подъеду к твоему офису. – сказал Александр и засмеялся,  добавив:
– Ты, похоже, забыл, что я знаю твоё место работы.
– Ну да, точно, мы говорили про это, да. – ответил Веня, снова приложив ко лбу руку.
– В общем, я проездом тут мимо твоего офиса, буду через полчаса, встречай.
Тем временем, в продолжение разговора с отцом Ева уже ехала к нему в офис, закончив репетиции в театре. Ей не терпелось узнать, какой же он приготовил ей подарок, и ещё она хотела, чтобы этот сложный день завершился чем-то хорошим.
Войдя в офисное здание, Ева направилась в кабинет отца, поднявшись на лифте на восьмой этаж, она бесшумно прошла по толстому красному ковру мимо приёмной и постучалась в нужную дверь. Услышав, в ответ «да-да», Ева открыла дверь кабинета:
– Доча, здравствуй! – приветствовал её Всеволод, вставая с большого чёрного кресла руководителя.
– Папочка, милый, привет! – ответила Ева, быстро идя к отцу, чтобы его обнять.
– Ну, рассказывай, как там у тебя в театре дела с твоим лицедейством? – бездумно выдал отец.
– Пап, ну почему сразу лицедейство-то? Театр – это сценическое искусство, это жизнь, в конце концов… – немного разочарованно и с сожалением ответила она.
– Да? Ну не знаю, был я в театре несколько раз – только одни кривляния и припадки там видел… – заключил отец.
– Ну почему же?! Это не так! А если и так, то ты посещал точно не такие как Малый театр, а ходил в какие-нибудь другие, постдраматические. Смотри, объясню сейчас тебе кратко. В таких современных театрах или «перформансах» ставят деконструкцию классики, например, Чехова или Шекспира. Так там да – всё выворачивают наизнанку, там абсурд – это норма, как и нарочитый непрофессионализм актёров, у них – отсутствие эстетики – это и есть эстетика. Иногда от таких постановок меня просто тошнит. Там надо искать систему в хаосе, но я этого не хочу.
– Ну, ясно, хорошо. Надо будет сходить к тебе, как-нибудь, посмотреть, что там у тебя и как, – сказал Всеволод снисходительным тоном, как будто он всё это уже слышал и знает.
– Приходи, конечно, я тебе всегда буду рада. Только скажи заранее, чтобы я организовала тебе хорошее место, – ответила Ева, глядя на большой и массивный деревянный стол для совещаний.
– Ах, да! Подарок, – вспомнил отец и полез во внутренний карман пиджака.
– Вот, это тебе. У твоей машины уже, вроде, закончилась гарантия и тебе пригодится годовой абонемент в автосервис, ну, там, на замену всего чего нужно. Тем более – ты одинокая, мужа нет, – сказал он, протягивая Еве пластиковую карту.
– Спасибо, да, пригодится, конечно… – ответила она, ожидая от отца какого-то иного подарка.
Они ещё поболтали о текущих делах, выпили чай, затем попрощались и Ева пошла к лифтовому холлу.
Её, задели слова отца про одиночество и отсутствие мужа, она чувствовала обиду, от которой ей прямо сейчас захотелось швырнуть эту подарочную пластиковую карту в помойку, но она удержалась. Потом ей захотелось крикнуть – очень громко, но и здесь она себя остановила из-за известных социальных рамок поведения в общественных местах. Её гортань непроизвольно начинало сдавливать спазмами мышц, а в носу и нёбе началось характерное щипание от активности слёзных желёз. Ева ощутила прилив крови к лицу и пульсацию в висках.      
Она дождалась лифта, а когда двери кабины открылись – она уже более-менее успокоилась.
На спуске лифтовая кабина вдруг с грохотом остановилась между пятым и шестым этажами. Довольно тесный лифт, рассчитанный максимум на четверых человек, ей пришлось делить с незнакомым мужчиной лет сорока, который оказался с ней в этой западне. После остановки лифта они поочерёдно начали нажимать на жёлтую кнопку вызова диспетчера, чтобы сообщить о случившемся, но ответа не было.
Ева достала смартфон из сумочки, чтобы позвонить отцу и сообщить, что она застряла в их лифте, но из-за особенностей конструкции лифтовой шахты сигнал мобильной сети был на нуле. Поняв, что она не может никому отсюда позвонить, её бросило в лёгкую испарину, а сердцебиение участилось.
Наконец, раздался громкий голос диспетчера:
– Что у вас случилось?
– Мы застряли! – почти одновременно сказала она и незнакомец.
– Ждите, аварийная служба приедет в течение часа.
– Сколько?! Целый час?! – возмущенно спросила она, на что ответа уже не последовало.
Ева ещё несколько раз энергично нажала на кнопку вызова диспетчера, чтобы уточнить время приезда аварийной службы, но никто так и не ответил.
 
– Да… Давно я не застревал в лифтах. – спокойно сказал незнакомец, чтобы снять напряжение с неловкого молчания, потом также проверил наличие сигнала мобильной сети на своём смартфоне – его не было.
Ева продолжала молчать и старалась не смотреть на вынужденного попутчика.
Спустя немного времени в застрявшем лифте вдобавок погас свет.
– Ой… Этого ещё не хватало… – невольно и испуганно произнесла она.
Незнакомец включил фонарик на своём смартфоне и направил его в потолок. Время от времени они обменивались дежурными фразами и междометиями, чтобы заполнить тишину, разбавляемую лишь шумом вентиляции лифтовой шахты. Примерно через двадцать минут незнакомец начал разговор, который положил конец неловким паузам и нелепым репликам:
– Раз уж мы с вами оказались тут, взаперти, давайте, хотя бы познакомимся, что ли – я Александр, – как бы, между прочим, сказал он, ожидая от неё ответа.
Да, это был тот самый Александр из бара на Фрунзенской набережной, который возвращал Вениамину его портмоне.
– Очень приятно, Ева. – ответила она с некоторым облегчением в голосе и протянула ему правую руку. Он мягко пожал её ладонь, и Ева почувствовала, как напряжение в её теле начало вытесняться чувством умиротворения.
– О, какое интересное имя, редкое и одновременно ёмкое, с него-то всё и началось! – ободрившись, произнёс Александр, и они оба засмеялись, глядя друг другу в глаза.
– Ох, да, точно, завертелось беспощадное колесо истории… – ответила она с ещё большей лёгкостью, продолжая смеяться.
Прошло ещё около пятнадцати минут. Они оба друг у друга пытались незаметно поймать взглядом безымянный палец на правой руке, чтобы увидеть наличие либо отсутствие на нём кольца. Ева обратила внимание, что его палец свободен.
– Знаете, Ева, вы очень похожи на актрису театра или кино. А кем вы работаете, если, конечно, не секрет?
– Не секрет, не секрет… Ну вы прямо угадали сходу. Я актриса Малого театра. – спокойно и уверенно ответила она и тут же добавила:
– А вы чем занимаетесь? – спросила она более серьёзным тоном, чуть наклонив голову и направив взгляд вверх – прямо ему в глаза, так как он был ростом значительно выше её.
– Ого, ничего себе! Не думал, что вы и вправду актриса! Подумал, почему-то, что вы какая-нибудь директор или руководитель. Это удивительно! Хотя, это неудивительно при такой-то внешности… А у меня чуть более заурядная деятельность – я занимаюсь реставрацией старых автомобилей.
– Ничего себе, заурядная деятельность! Это же очень интересно, и наверняка, очень непросто… – удивлённо и с интересом сказала Ева.
Желая лучше рассмотреть её, Александр то и дело переводил глаза на Еву, кидая взгляд то на её лицо, то на её чёрные туфли с закруглённым носком, и отмечал необычайную красоту и того и другого. «Надо же, какой у неё нежный голос – совсем не тонкий, но при этом какой-то мягкий. А какие у неё маленькие туфли!» – наблюдал он за ней, отмечая про себя характерные черты её внешности и голоса.
В свою очередь, Ева почувствовала на себе его эпизодические, скользящие взгляды и тоже изредка начала поглядывать на Александра снизу вверх.
Ева обратила внимание на несколько специфическую одежду её нового знакомого. Он был одет в деловом стиле начала 1960-х «Mad Men Style»: бежевый тренч-плащ, оливковый костюм-тройка из шерстяной ткани «в ёлочку», узкий тёмно-коричневый галстук в ромб и чёрные лакированные ботинки. Его густые чёрные волосы, уложенные вправо, дополняли этот винтажный стиль. «Реставратор автомобилей, значит...» – подумала она и тут же поймала себя на мысли, что чувствует легко уловимый аромат: это был не парфюм, а мужская табачная пряность с оттенками горечи тёмного шоколада и кислинкой крепкого эспрессо. Чувство дежавю молнией пронеслось по ней, как будто этот многогранный запах она чувствовала от кого-то в детстве, но от кого и откуда он был – не помнила. Этот аромат навевал на неё туманные, но очень приятные воспоминания и ассоциации.
Неожиданно для них обоих кабина лифта резко сдвинулась вниз примерно на пол этажа, да так, что они на мгновение потеряли ощущение земли под ногами, из-за чего Ева машинально вскрикнула, схватилась правой рукой за плащ Александра и сразу же отпустила хватку, отпрянув от него, как бы, не желая создать неловкую ситуацию.
Тут же они услышали грубоватый голос, по-видимому, это были лифтёры аварийной службы:
– Ну как вы там, живы? Насиделись, поди, в лифте-то?
– А куда нам деться-то? Час прошёл как минута! – громко и с улыбкой ответил Александр, глядя в закрытые двери лифта, потом с улыбкой посмотрел на Еву, и она улыбнулась в ответ.
Действительно, время в этой западне пролетело быстро для них обоих. Через минуту двери лифта открылись, и они вышли на свободу. Каскад суетливых и будничных звуков вечернего бизнес-центра вперемешку с ярким светом мраморного лифтового холла вызывал у Евы чувства апатии и усталости. «Так где же больше свободы – здесь, в этой холодной и безразличной суете? Или в том тесном застрявшем лифте вместе с этим реставратором?» – невольно пришёл ей в голову странный вопрос.
Сейчас эта лифтовая кабина без света у неё ассоциировалась с темной и тесной утробой матери, где зарождается новая жизнь…
Они очень неторопливо шли от лифта к лестничной клетке, чтобы спуститься с пятого этажа, на этот раз – уже  пешком. Александр увлечённо рассказывал Еве о том, как и где он недавно чудом нашёл крайне редкий фонарь для восстановления какого-то Chevrolet 1957 года выпуска, а она с интересом слушала его, поглядывая то на него вверх, то вниз – себе под ноги. Они оба, чтобы ещё как-то потянуть это время, шли настолько медленно, что их обогнала бы даже усталая черепаха – так они незаметно для себя оказались уже на первом этаже, и нужно было расставаться.
– Ева, хочу предложить довезти вас до дома, а то уже поздновато, что скажете? – уверенно спросил он.
– Спасибо, но я на машине сегодня, недалеко отсюда припарковалась…
– Ну, хорошо… – сказал он и, сделав немного задумчивое выражение лица, коснулся рукой подбородка и тут же перевёл на неё глаза, обнаружив, что она также смотрит прямо ему в глаза. Александр без промедления задал вопрос:
– Скажите, Ева, если бы чудесным образом случилось так, что у вас неожиданно завтра выдался свободный день, как бы вы его провели?
– М-м… Интересно… – задумалась она, затем подняла глаза к потолку и немного надула щеки, отчего её губы стали чуть больше обычного. Он не стал томить её неудобными раздумьями, и сам ответил на свой вопрос – как будто бы он задал его себе самому:
– Знаете, если бы вы меня спросили о том же, то я бы ответил, что первым делом выпил бы чашку кофе с вами за одним столиком. Кстати, как вам такая идея? – с улыбкой произнёс он.
– Заманчиво… – улыбчиво ответила она.
– Отлично! Ну, тогда договорились. Записываю ваш контакт для связи, – сказал он и достал смартфон из кармана плаща, чтобы записать её номер.
Они обменялись контактами, и она напоследок подала ему руку.
Следующий день не был для Евы свободным до самого позднего вечера, но Александр всё равно до неё дозвонился. Он не хотел оставлять долгую паузу после их знакомства. Она взяла трубку только в перерыв между репетициями, это был новый спектакль на комедию Островского «Без вины виноватые», в нём она играла главную роль молодой женщины Любови Отрадиной, борющейся за своё счастье, находясь в жестокой социальной среде. Еве эта роль напоминала её саму.
– Алло, привет, Александр – размеренно ответила она.
– Ева, здравствуй. Кстати, действительно, почему бы нам не перейти на «ты»? Как вы смотрите на это, а Ева? – немного взволнованно сказал он.
– Хорошая идея, давай, – ответила она и засмеялась.
– Энергичное настроение твоего голоса прямо вдохновляет, знаешь ли… – несколько загадочно сказал он и тут же продолжил:
– …вдохновляет на интересные идеи. Например, заварить два термоса – один с кофе, другой с чаем, и вместе вдвоём встретить в четыре часа утра прохладный августовский рассвет и утреннюю дымку? Где-нибудь, ну, к примеру, на парящем мосту в «Зарядье» или смотровой площадке Академии Наук? Как тебе такая идея?
– Ого, в четыре утра?! Я, вообще-то, поспать люблю, – со смехом сказала она и сразу спросила, желая поддержать лёгкий характер разговора:
– А чай-то, какой будет?
– Чёрный, и мно-о-ого мяты! – протяжно проговорил он. 
– А как же чабрец, имбирь, лаванда и кардамон?! – смеялась она, перечисляя ингредиенты с наигранным удивлением.
– Всё это и заварим. Это будет самый вкусный чай в мире! – сказал он уже тише, медленнее и немного серьёзнее. И, тут же спросил с прежней лёгкостью:
– Так, как насчёт смотровой площадки РАН в четыре утра, в это воскресенье? Всё, что озвучено – я приготовлю! Что скажешь?
В трубке повисла тишина. Через несколько секунд молчания Ева ответила: 
– Ну и напор у тебя… – сказала она, приятно изумившись его настойчивостью, и снисходительно добавила:
– Ну, Саша, термосы – так термосы, а почему бы и нет. Давно я не видела летних московских рассветов.
– Ева, до-го-во-ри-лись, – нарочно и утвердительно проговорил он по слогам, поспешно прибавив:
– Я заеду за тобой, хорошо? В половину четвёртого.
– Ну, заезжай… – улыбчиво сказала она, и они попрощались.   
На четверг и пятницу Ева в театре взяла отгул, полагавшийся ей по закону за сдачу донорской крови. Она хотела проведать мать, чтобы передать ей лекарства от астмы и просто разбавить своим вниманием и заботой её если не серые, то весьма однообразные дни.
– Привет, мам, ну как ты тут? – с порога спросила она Лилию и обняла её.
– Привет, дочь, да как я, одышка и кашель два дня мучают, особенно ночью, – уныло и жалуясь ответила она, тут же продолжив, видя, что Ева внимательно её слушает:
– Пробежки свои я забросила. В груди сдавливает, знаешь так, как камень положили... – как можно более натурально она попыталась изобразить тяжесть своих астматических приступов.
– Так, мам, мне что-то это не нравится. Получается, ухудшилось твое состояние, почему мне не звонила? – деловито сказала Ева.
– Да, вроде бы, оно быстро проходит, чего я тебя буду дёргать, ты работаешь, тем более, сейчас ты готовишь новую роль, – как бы заботясь о дочери, заметила она.
– Мам, как хочешь, но мы завтра же едем с тобой в клинику и начинаем полное обследование. Не хватало ещё нам довести твою астму до плохого исхода! – утвердительно сказала она и взяла мать за руку.
– А вы с Людой давно созванивались? Как она там? Что-то она не звонит, не заезжает, – спросила Лилия.
– Да, созванивались в начале недели с ней, всё у неё хорошо, куда-то ездит постоянно, где-то её носит вечно. Ах, да! Забыла тебе рассказать. Ты ни за что не угадаешь, чем она сейчас занялась! – предвкушая удивление матери, с интересом сказала Ева и её глаза засверкали.
– Она начала брать мастер-классы по пилотированию вертолета! Ну как тебе такое, а?! – сказала она и рассмеялась.
– Ой, куда же она собралась лететь на вертолёте-то! – удивилась она и засмеялась в ответ, после чего её тут же захватил сильный кашель и сипящая одышка.
Людмила, как любитель иммерсивных ощущений, сейчас увлеклась не только вертолётом, но и дайвингом на затонувшие суда и другие объекты Крымского полуострова, погружаясь к обломкам античных статуй и амфор. Она куда-то постоянно бежала, пытаясь получить яркие эмоции и острые впечатления от разных видов досуга. Возможно, она бежала от самой себя, от кричащей тишины.
Её картина мира рухнула ещё в подростковом возрасте, когда однажды Люда увидела в окно отца с любовницей Анной – они садились в его машину, после того, как Всеволод отвёз Люду на занятия по бальным танцам. Они не просто садились в его машину, Люда видела, как перед этим отец долго и с любовью целовал Анну в губы… Тогда Люда переживала чувства отцовского предательства и обмана, она чувствовала, что отец изменил не только маме, но и ей самой. Образ сильного папы превратился в её глазах в обманщика… Тогда она часто испытывала злость к нему, которая сменялась чувством бессилия, но уже сейчас Людмила позволяла себе дерзко пользоваться денежным ресурсом отца, который в какой-то мере как ей казалось, покрывал его грехи.
Людмиле не было комфортно дома, тем более – наедине со своими мыслями. Люда неосознанно боялась этого состояния, и как можно больше времени старалась проводить в тусовках с подругами и мужчинами.
В этот день Ева осталась ночевать у матери, а в пятницу, как она и хотела, они направились в платную клинику на приём к пульмонологу, где Лилии рекомендовали пройти полный курс обследований. Ева заранее оплатила все назначенные врачом анализы и процедуры, после чего они отправились домой.
Время от времени она вспоминала про запланированный воскресный рассвет и назначенное свидание. Но, имея опыт травм и сложных отношений с мужчинами, она не хотела себя обнадёживать чем-то очень хорошим, не ждала сценария из сказок про Алые паруса и Золушку. И, всё же, на самом дне своего раненого сердца Ева всегда оставляла место для веры в любовь и надежду на женское счастье.
К раннему утру воскресенья Александр подготовился неплохо: заранее купленные два термоса он наполнил кофе и чаем. В кофемашине он сделал шесть порций эспрессо из зёрен сорта Арабика, обжаренных чуть ниже среднего, и наполнил первый термос. Кстати, зёрна кофе он обжаривал сам, каждый раз пробуя получить идеальный баланс крепости и вкуса. Его квартира наполнилась насыщенным, терпким ароматом кофе с горчинкой цедры лимона и грецкого ореха. Во второй термос он заварил чёрный крупнолистовой чай с чабрецом, мятой, имбирём, лавандой и кардамоном – всё, как она просила.
На всякий случай он взял с собой небольшую баночку мёда, лимон, складной нож, два комплекта одноразовых столовых приборов и упаковку подсолнечных козинаков. Всё это он убрал в походно-спортивную сумку, положив сверху теплый плед на тот случай, если ей станет прохладно.
Всю неделю он ждал встречи с Евой и этого раннего воскресного рассвета. «Она такая красивая… и особенная, совсем не похожая на других женщин, не суетливая, а её глаза и улыбка – смотрел бы в них вечность».
Собирая сумку, он взглянул на себя в зеркало: в сорок один год на его лице ощущалось бремя тернистых лет и непростых решений. Мелкие морщины покрывали кожу вокруг глаз и рта, в черных волосах пробивалась яркая седина. «Да, давно уже не мальчик. Но, хотя бы, не облысел ещё» – подумал он, затем накинул на себя кожаную куртку коричневого цвета из австралийской овчины, взял собранную сумку и вышел из дома.
В 3 часа 30 минут машина Александра уже стояла у пятого подъезда дома номер 86 по улице Вавилова, где жила Ева. До смотровой площадки Академии наук отсюда было недалеко. Александр вышел из машины на улицу и глубоко вобрал лёгкими прохладно-влажный предосенний воздух, который ещё не успел наполниться дорожной пылью и выбросами от городского трафика. Во дворе дома было тихо и ещё довольно темно. Только две сонных галки прыгали по газону.
Через пятнадцать минут томительного ожидания открылась дверь подъезда, откуда с сумочкой бодро вышла Ева, одетая в светло-бежевый короткий плащ, белые джинсы, белые кроссовки и бежевую бейсболку, которая отлично гармонировала с её пшеничными волосами.
Она сразу же поймала взглядом улыбающегося Александра, который стоял неподвижно, опёршись на свою машину. Когда он поймал её взгляд на себе, то без промедления пошёл ей навстречу, держа руки за спиной.   
– А всё-таки лифт – это судьба! Привет, Ева, – с улыбкой сказал он и из-за его спины показались белые розы, перевязанные широкой красной лентой.
– Ой, спасибо, как красиво… Привет, Саш, – удивлённо ответила она и философски добавила:
– Судьба, говоришь? Она-то сводит людей, да только сердце решает – кому остаться.
– Это точно… – согласился он, и они медленно пошли к его машине.    
– Ого, ничего себе, вот это машина у тебя! – застыла в искреннем изумлении Ева, на мгновение, прикрыв рот ладонью.
– Что за модель, какого года? – с интересом спросила она.
– Это Plymouth Barracuda 1972 года, довольно редкая модель, компания Chrysler выпустила их всего-то восемнадцать с половиной тысяч штук в том году. Коробка – автомат. Я на ней только в хорошую погоду выезжаю. Ну и по особым случаям, – сказал он и посмотрел на неё, доставая из кармана ключи.
– Интересно… Ещё и красная! Тебе она идет, – отметила Ева и с улыбкой посмотрела ему в глаза.
Они сели в машину, с поворотом ключа зажигания большой мотор Барракуды утробно заворчал, и рыбка легко поплыла к смотровой площадке встречать рассвет.
Припарковавшись недалеко от дома номер 32 по Ленинскому проспекту, они направились в сторону видовой точки. Александр взял из машины сумку и захватил из багажника два складных походных стула.
– Ничего себе! Ты обстоятельно подошёл к подготовке мероприятия! Пикник на рассвете с видом на Москву! – легко и мечтательно сказала она.
– А почему бы и нет – в следующий раз возьмём с собой палатку и мангал... – спокойно и, улыбаясь, ответил он, на что она рассмеялась и забрала у него складные стулья.
Они дошли до здания Российской академии наук и поднялись по ступеням. С шестидесятиметровой высоты открывался вид на утренний город: на Москву-реку, Андреевский мужской монастырь и Храм Христа Спасителя. Было тихо. Почти безоблачное и прохладное небо было раскрашено восходом солнца в бирюзово-оранжевые тона: где-то краски разливались ярким пламенем, а где-то – спокойными оттенками Прованса.
– Ну, как тебе вид? Стоило подняться в половину четвёртого утра ради этого, как считаешь? – спросил он её, положа сумку на брусчатку.
– О, да… – задумчиво, чуть прищурившись, сказала она. – Давно я такого не видела. Всё-таки, бывает полезно ставить на паузу обыденность и прозу жизни.
– Точно. И вот такая часть жизни утекает как вода или песок сквозь наши пальцы, мы её не видим, и даже не думаем хотеть замечать, мы ведь всегда в заботах и бежим куда-то, – ответил он и начал раскладывать стулья.
Александр достал заготовленные термосы, столовые одноразовые приборы, стаканы, мёд и тонко нарезал лимон. Ева обратила внимание, что в сумке всё было очень аккуратно уложено и распределено по отсекам.
– Ты что будешь? Чай, кофе? Всё – как ты хотела, со всеми ингредиентами, – спросил он, держа в руках два картонных стакана.
– Саша, как мило… Ты даже лимоны взял с мёдом… Я попробую сначала чай, а потом кофе, хорошо? Очень прохладно тут, всё-таки, – нежно проговорила она и посмотрела на него с улыбкой, потирая ладони от прохлады.
– Хочешь, пледом укрыться? Я взял с собой, – предложил он, доставая из сумки тёплый плед. Он развернул его и укрыл её плечи.
– Мне интересно, что ты скажешь по поводу вкуса чая и кофе. Только честно говори, не приукрашивай! – с улыбкой сказал он, наливая ей горячий чай.

– Ты и о пледе подумал… Я честно скажу на счёт вкуса – обещаю! – заверила она и медленно отпила из стакана, закрывая глаза.
– Такого необыкновенно ароматного чая я в жизни не пробовала! – восторженно сказала она и села на разложенный стул.
– Рад, что тебе нравится, – сказал он и улыбнулся.
– Расскажи немного о себе, помимо того, что ты занимаешься машинами, – неторопливо спросила она, продолжая пить чай.
Александр молчал некоторое время, наполняя стакан чаем, затем он начал рассказ:
– Живу, кстати, недалеко от тебя, на Нахимовском проспекте, один. Мастерская моя за МКАДом, недалеко от Видного, там аренда существенно дешевле. Надеюсь, что скоро получиться выкупить помещение и расшириться. – Александр замолчал и задумался. – А вообще… знаешь, прошлое – оно похоже на рукопись, где много зачеркнутых строк, но и удачные абзацы в ней тоже есть... Когда-то я пытался быть кем-то, носить маски и играть роли, чтобы понравиться. Но понял, что это не работает, потому что ты находишься в иллюзиях в отношении и себя, и других: не видишь реальную картину твоих отношений с людьми. И самое печальное – ты обманываешь себя. Но, всё же, я благодарен прошлому – оно дало свои плоды. Были разные отношения – со взлётами и падениями и я не вижу смысла скрывать, что совершал ошибки... В общем, много чего было, как и у всех.
– Интересно ты говоришь... – задумчиво произнесла Ева, вертя в руках пустой картонный стакан и глядя в бирюзово-оранжевую даль утреннего неба.
– Ты согрелась? Хочешь кофе попробовать? – спросил он, приобняв её за печи.
– Да, твой чай согрел меня изнутри, а снаружи согрел твой плед. Давай выпьем кофе теперь, – сказала она и взяла его за руку.
Их отношения развивались стремительно. Каждый день, когда было свободное время, они звонили друг другу и часто подолгу разговаривали. Александр нередко и с удовольствием посещал спектакли в Малом театре, любуясь Евой на сцене. Они поочерёдно оставались с ночёвкой друг у друга, находили время для простых прогулок по городу, загородным усадьбам и паркам.
– Ты был женат когда-нибудь? – спросила она его.
– Да, я был женат, мы прожили вместе долгих четыре года. Хоть она и не была стервой, но, по началу, нас штормило не слабо – признаться, я и сам был часто виноват в ссорах. Но потом, всё же, прит;рлись и жили более-менее. До того, когда... – голос Александра вздрогнул и замолк.
Он закрыл глаза руками, так, как когда-то в детстве делала Ева, пытаясь скрыть слёзы от родителей и сестры.
Тактично выдержав паузу, она прильнула к нему, затем тихо и участливо спросила:
– До, какого момента, Саш?
Александр открыл мокрые глаза, посмотрел в окно и тихо ответил, глядя на её руки:
– Мы развелись, после того как наш сын умер. Ему было всего три с половиной, я, идиот, купил ему конструктор Lego для развития моторики, и однажды оставил его без присмотра на полчаса, а когда вернулся, то было уже поздно.  Саня наш задохнулся... – Александр посмотрел в потолок и закрыл глаза. Через полминуты он продолжил, как бы приходя в себя от тяжёлых воспоминаний:
– В итоге, очень скоро было всё кончено – мы разошлись – она ушла, а я не стал её держать, потому что вдруг стало ясно нам обоим, что нас объединял только сын.
Они лежали в постели, изучая друг друга: рассматривали мелкие нюансы лиц, телосложения, волос. Он клал руку на её талию – она была заметно уже бёдер, затем нащупывал пальцами две маленькие ямочки на её пояснице и вновь возвращался к её небольшой груди, они по отдельности легко помещались в его немаленькой ладони. Он поглаживал их поочерёдно, а затем нежно сжимал, отчего она закрывала глаза и накрывала своими руками его ладони.
– Скажи, как бы ты нарисовал любовь? – спросила она, задумавшись и нежно гладя его плечо – подушечки её пальцев то мягко сжимали его, то отпускали, а где-то – останавливались на мелких шрамах, как бы, желая их запомнить.
– Хороший вопрос, и простой и сложный одновременно. Если бы я умел рисовать, то рисовал бы её точно не в виде купидонов с сердечками. Это были бы дела любви – от малых и незаметных бытовых моментов, до чего-то большего: например, не полениться помыть посуду, не быть эгоистом и отдать другому то, что тебе самому нужно – к примеру, своё драгоценное время. Ты отдаёшь его в дар, не ожидая ничего взамен. Ещё, не быть слепым к чужим слезам. В общем, это был бы рисунок, где, всё в инее и на лютом морозе он в своих руках держит её озябшие ладони, согревая их. Или рисунок, где она аккуратно делает ему перевязку, чтобы не причинить боль. Если по-настоящему любишь, то ты готов разделить жизнь с ним, или участь того, кого любишь. Твоё эго уходит на третий план, и ты не ждёшь ни от кого наград и похвалы, когда не считаешь, сколько ты вложил, когда один не просит другого меняться, но этот другой – из-за любви хочет меняться сам. Вот так примерно. А ты бы что нарисовала?
– А я бы нарисовала двух людей – мужчину и женщину, они бы просто сидели друг напротив друга и смотрели глаза в глаза, очень глубоко – в самую суть, и сверху надпись: «Я выбираю каждый день тебя, потому что ты не похож на меня, ты мне невероятно интересен, я не хочу тебя менять и принимаю тебя таким, какой ты есть».
Они молча лежали, сплетавшись ногами, и любовались друг другом, в то время как их воображение рисовало озвученные ранее образы.
Тишину нарушила Ева:
– Ты любил когда-нибудь по-настоящему? – спросила она и её глаза стали влажными, а губы чуть сжались.
– Долгое время я думал, что любил, это было лет двадцать назад, после окончания МАДИ. Мы познакомились с ней на вручении дипломов, первое время мы просто встречались, писали друг другу «доброе утро» и прочее. От моей бабушки осталась эта двухкомнатная квартира на Нахимовском, она была свободна, я съехал от родителей и жил один. Она часто оставалась у меня. Знаешь, были и страсть, и желание доказывать, что я лучший, цветы и бессонные ночи. Но однажды я понял, что настоящая любовь – это когда тебе не нужно ничего изображать. Когда ты можешь молчать с женщиной час, два – и это молчание не давит на вас обоих. В итоге, всё закончилось так же быстро, как и началось – всё остыло, и мы расстались. 
– А у меня были первые отношения, когда я училась в университете, во ВГИКе. Я влюбилась в парня, точнее, больше в осознание того, что меня может кто-то любить. Всё было красиво, но когда дело дошло до десерта, то всё рухнуло в один миг… – чуть отрешённо сказала она, погрузившись на мгновение в прошлое.
Взгляд Евы переключился с окна на Александра.
– Понимаю… кстати, а можно узнать твою фамилию? – с блеском в глазах спросил он.
– Тихомирова. – ответила она и тут же спросила в ответ, не скрывая детского любопытства, – А твоя какая?
– Дураков… – произнёс Александр с неэмоциональным официозом.
– Что?! Серьёзно?! Александр Дураков?! – не могла поверить Ева своим ушам и тут же захохотала. – Я сейчас лопну от смеха!
Еву прямо-таки накрыл приступ смеха, и она долго не могла успокоиться, чтобы продолжить разговор.
– Ладно, я пошутил… – с улыбкой сказал он и обнял её грудь, говоря ей тихо на ухо, – Моя фамилия – Счастливцев, ну я же счастлив, правда? – снова он продолжал забавлять её выдуманными фамилиями, – А как тебе такая фамилия – Шмидт, это по-немецки кузнец, или – Умняшкин…
Ева продолжала смеяться, вздрагивая от сбившегося дыхания, а Александр покончил с шутками и, наконец, назвал свою настоящую фамилию:
– Виноградов я, обычная фамилия, не примечательная.
– А мне нравится твоя фамилия. Я не люблю короткие фамилии – они, в основном, менее воздушные какие-то, что ли.      
– Ну что, готова стать Евой Виноградовой? – спросил он и поймал взглядом её улыбающиеся глаза.
Она ничего не ответила, но нежно обняла его лицо, чуть прикусила нижнюю губу и кокетливо улыбнулась.
После того, как их взгляды снова пересеклись, его ладонь прикоснулась к её щеке: сначала большой палец поглаживал кожу вокруг её миндалевидных синих глаз, после чего спустился вниз по тонкой переносице, потом скользил вокруг рельефа губ, аккуратно касаясь всех изгибов. Затем его пальцы стремительно вошли в её пшеничные локоны волос и начали поглаживать её ухо – все нюансы его линий и углублений, отчего Ева медленно закрыла глаза, а рукой крепко взялась за его руку. Их ладони слились в один прочный замок, а общие дыхание и пульс начали неудержимо учащаться. Они начали целовать друг друга везде – взахлёб и нетерпеливо, как будто оба были дико голодны. На пике эйфории в их слиянии в одно целое глаза Евы на мгновение покосились…
Разгорячённые, Александр и Ева долго и тихо лежали – то друг на друге, то бок о бок, остывая от упоения.
На этот раз тишину прервал он:
– Знаешь, мне кажется, что автомобили, особенно старые, они как будто живые. Так же, как и мы, они созданы творческим порывом, созидательной мыслью. Если человек создан Богом по образу Его и подобию, а Бог – Творец, то и человек – творец. Организм человека, ведь он как механизм – такой сложный и одновременно простой. А причём тут автомобили? А они очень похожи на нас, смотри: масло циркулирует по горячему мотору как кровь по живому сердцу, система зажигания посылает к свечам через провода электрический ток – искра воспламеняет в камерах сгорания бензин и воздух, что приводит к движению это железное сердце! Прямо аналогично нашему мозгу, когда он посылает по нервной системе электрические импульсы к разным частям тела, приводя их в движение. Шаровые опоры и сайлентблоки подвески – как наши коленные и другие суставы. Машины тоже, как и мы, меняют обувь по сезону, а, например, родстеру нужны спортивные шины – так же, как бегуну нужны кроссовки. Знаешь, было даже у меня одно стихотворение о том, как машину везёт на разборку эвакуатор. Сейчас вспомню его... вот:
Эвакуатора красный свет габаритных огней
В ночи освещает мои потухшие фары.
Меня не ждут ни тёплый гараж, ни музей,
Но ожидают разборка, чермет и грустный сценарий.
Проходящим мимо, я хламом кажусь,
Но, может быть, на дороги я снова вернусь.
Так одиноко моей железной душе.
Верю, чудо случится, и я завтра проснусь
Не на разборке, а в теплом своём гараже.
– М-м-м... Какой ты у меня неисправимый автомобильный романтик! «Кто о чём, а вшивый – о бане», – рассмеялась она и, глядя на него, тут же нежно сказала, массируя пальцами его ухо:
– Да, милый, ты знаешь, если серьёзно, то с этими машинами очень интересные и необычные параллели. И вправду, мы с ними очень похожи...
Александр, несколько увлёкшись, говорил ещё довольно долго. Закончил он свои рассуждения следующим:
– Да, автомобили ещё могут заболеть и приехать на лечение в автосервис как мы в поликлинику или больницу. Может быть, и у машин тоже есть чувства: боль, обида, тоска, ревность, неприязнь, скорбь и даже любовь... Они же, например, почему-то не хотят заводиться, даже если всё исправно. Или могут заглохнуть из-за какого-нибудь датчика, который ты только что поменял на качественный и новый. И какой-то определённый характер, может быть, тоже есть у них... А? Как ты думаешь?
Когда он вновь посмотрел на неё, то увидел, что Ева уже спит. Остановив взгляд на её лице, он просто не мог насмотреться на него. Затем он осторожно коснулся губами её лба, прикрыл одеялом её голые ноги, выключил свет и тихо вышел на кухню, чтобы закончить работу с планом по грядущему проекту реставрации.
Сегодня они ночевали дома у него. Когда утром Ева собиралась на работу в театр, то Александр ещё спал. Закончив проект, он лёг уже под самое утро. Ей, вдруг, захотелось оставить ему какое-нибудь неожиданное послание, которое он прочтёт за завтраком. Сидя на кухне за чашкой кофе, она взяла карандаш и написала на картонном пакете с молоком: «Твой кофе горячий в моё молоко вливается безудержно-нежно…».