Жизнь на обрыве

1

     Я вышла из подъезда своего дома. Стремительной походкой двинулась направо — не зная зачем, куда. Внутри меня бушевала буря: тоска и боль от собственного несовершенства мучили меня. И только неведомая сила удерживала от жёстких падений, опаляя огнём лжи и обмана. Доброта, верность, радость — всего лишь маски злости, зависти и предательства — являлись мне в этот момент. А любовь... О, именно в дни моих падений она казалась коварной и жестокой, мучая нестерпимой тоскою.

     Хаос мыслей преследовал меня, испытывая на прочность: что наша жизнь — обрывки памяти, дерзкая ностальгия по состоянию защищённости?

     Небо блистало своим королевским синим нарядом в лёгких перьевых облаках. Солнце сияло золотом, отражаясь в стёклах витрин. И это было оскорбительно. Обрывки чувств — тоски, томления и злости — жгли, сковывая саму мою жизнь в кандалы рабства зависимости. Неужели я одна в этом безумном мире веду свой непрестанный бой?

     Проходящие люди — как планеты во вселенной: сообщаются в безмолвии, храня определённый порядок сосуществования, не нарушая траекторий движения по своим орбитам. Молодая мама с коляской — своя орбита, старушка с собачкой — своя, парнишка на самокате — своя... У меня — своя. И от этого одиночества хотелось выть.

     В сумочке завибрировал телефон. Приятельница Мила.

— Ты где? Я уже в кафе, заказала тебе латте... — голос тёплый, живой. Но мне от этого сделалось ещё хуже.
— Мила, я не пью латте... Прости, я не приду, — ответила я голосом ровным, почти омертвелым. — Хочу побыть одна...
— Мы ж договорились... — словно оправдываясь, сказала она. — Ты уверена? Может, я...
— Да. Всё нормально. Пока.

     И я сбросила вызов.

     Эх, пошёл бы сейчас дождь... Ком в горле стал плотнее. Слёзы подступили, но я не дала им выхода. Зачем? Почему? Вопросы рвались на части, не складываясь в целое.

     Опять зазвонил телефон. Это Кирилл, коллега с работы.

— Слушаю, — выдавила я.
— Привет, — прозвучало обрывком, как гудок с последующей тишиной. — Как ты?
— Всё нормально. Занята.

     И я сбросила вызов. Слишком внимательный, слишком понимающий. От его «как ты?» хотелось закричать. Его навязчивая дружба опустошала и забирала силы.

     Тоска закидывала вопросами: как я живу? Зачем?

     Я быстро достала телефон. Нашла в контактах номер психолога. Никогда не звонила первой, тем более в выходной. Но сейчас...

     Долгие гудки сотрясали моё естество.

— Алло? Слушаю...
— Здравствуйте, Анна Семёновна, — прошептала я, чувствуя, как ком превращается в спазм. — Простите, я без записи... Я не понимаю, что происходит. Всё вроде бы нормально, но... жизнь потеряла смысл. И этот ком. И слёзы... Я не знаю, что делать.
— Не волнуйтесь, — сказал голос на другом конце. — У меня как раз окно. Через час.
— Да, да, хорошо, — вытирая нос, обрадовалась я. — Я буду...

2

     Кабинет был маленьким, но уютным: два кресла, столик, салфетки в коробочке; слева от двери в углу — небольшая тумба с графином воды и стаканом, а справа — вешалка. Я села, не снимая пиджак. Анна Семёновна — женщина лет пятидесяти, с усталыми, но внимательными глазами — молчала. Ждала.

     Я открыла рот — и не смогла сказать ни слова. Внутри всё было на обрывках.

— Я не знаю, с чего начать, — наконец выдавила я. — Всё как будто рассыпалось. На куски... Я не могу собрать это в одно.
— Попробуйте сказать так, как оно приходит, — мягко сказала она. — Не надо складывать. Просто говорите.

     Я замолчала, посмотрела в окно: там всё ещё было солнце.

— Я хочу дождь, — сказала я вдруг. — Понимаете?.. Все радуются солнцу, а мне от него больно. Я хочу, чтобы небо плакало вместе со мной... Иначе я одна.

     Анна Семёновна только кивнула, не перебивая.

— Утром я вышла из дома, вылетела... Чувствовала жуткое томление... Как будто душа чего-то просит, а я не знаю чего. И такая тоска тяжёлая... Я смотрела на людей — они как планеты... Вращаются. Каждый сам по себе. И я тоже... Но мне не хочется вращаться... Мне хочется... остановиться.
— Остановиться — это про что? — спросила она.
— Про то, чтобы ничего не чувствовать. — Я сглотнула. — Ком в горле... Я не могу его проглотить. И слёзы. Они близко, но я не плачу. Я как будто застряла между...
— Между чем?
— Между «надо жить» и «не хочу». И это разрывает...

     Анна Семёновна молчала. Потом спросила:

— Когда вы в последний раз чувствовали что-то цельное? Не обрывки, а целое?

    Я задумалась. Долго. Перед глазами проносились картинки: работа, дом, встречи, разговоры. Какие-то обрывки бессмыслицы.

— Не помню, — сказала я честно. — Наверное, давно.
— Это важно, — сказала Анна Семёновна. — Когда целого нет долго, психика начинает защищаться. Она дробит реальность на куски, чтобы было не так больно. Вы сейчас в таком состоянии. И это не слабость, это способ выжить.

     Я подняла глаза. Впервые за утро в них что-то дрогнуло.

— То есть?
— То есть вы не сломались. Вы на обрыве. И вы не упали. Вы позвонили. Это уже шаг.

     Я молчала. Ком в горле всё ещё был, но меня будто чуть отпустило.

— Что мне делать? — спросила я. — С этими обрывками?
— Собирать по одному. Не всё сразу. Сегодня — один кусочек. Завтра — другой. И не требовать от себя целой картины. Пока — просто кусочки.

Я кивнула послушно. Впервые за долгое время мне вдруг показалось, что я не одна в этом пространстве, что кто-то видит мою планету. И это было почти... тепло.

3

     Я вышла из кабинета и остановилась на крыльце. Солнце всё ещё било в глаза — наглое, равнодушное. Анна Семёновна показала мне вектор: «Собирайте по кусочку. Не требуйте целого». Но это были слова, как анестезия. Они притупили чувства, оставив пустоту внутри.Томление никуда не ушло. Оно просто притихло, как зверь, который ждёт.

     Я пошла куда глаза глядят. Не домой. Домой не хотелось. Там были стены, тишина и мало воздуха. Я шла по улицам, не замечая дороги, и ноги сами вынесли меня в старый парк на окраине города,где я не была лет десять. Здесь было тихо. Пахло свежестью, почти как после дождя.

     На скамейке у пруда сидел старик. Обычный. В старом потрёпанной пальто, в бесформенной шапке, упираясь подбородком в сложенные руки на рукоять костыля. Он смотрел на уток,  наперегонки хватавших кусочки хлеба, которые он кидал им.Я не хотела садиться рядом. Но ноги подкосились, и я опустилась на другой край скамейки. Ближе к краю.

     Старик не смотрел на меня. Молчал. Бросал хлеб. Утки дрались за крошки.

— Вы не замёрзли? — вдруг спросил он. Голос был спокойный, тихим..

— Нет, — сказала я. — Мне даже жарко.

— Это хорошо, — кивнул он. — Значит, живая ещё.

     Я вздрогнула. Посмотрела на него. Он смотрел на воду.

— Все говорят, что я должна радоваться солнцу, — сказала я вдруг, не понимая, зачем говорю это незнакомцу. — А я хочу дождь. Понимаете? Хочу, чтобы небо плакало. Тогда я не одна.

     Старик отломил ещё кусок хлеба. Бросил.

— Дождь — это слёзы неба, — сказал он. — А ты свои давно проливала?

     Я замерла.

— Не помню, — прошептала я. — Я не могу плакать. Только ком. И слёзы близко, но не выходят.

— Значит, ты их держишь, — сказал старик просто. — Держишь крепко. Как будто они — что-то плохое. А они — живая вода. Пока не прольёшь — не оживёшь.

     Я с удивлением смотрела на него. Внутри что-то дрогнуло. Не мысль. Не чувство. Что-то глубже.

— Я не знаю, как, — сказала я. — Я всё время собираю себя по кусочкам. Обрывки. Мысли, чувства. Психолог сказала — собирай. Но я не понимаю, куда их складывать. Где целое?

     Старик наконец повернулся ко мне. Глаза у него были светлые, выцветшие, но живые. Как вода в пруду.

— Целое не в кусочках, — сказал он. — Целое — в направлении. Ты не можешь собрать реку из капель, если не знаешь, куда она течёт. Ты ищешь смысл там, где его нет. В работе. В людях. В солнце. А смысл — он не снаружи. Он — куда ты идёшь.

— А если я не знаю, куда? — спросила я, и голос сорвался. — Если я не знаю, зачем?

     Старик улыбнулся. Бросил последний кусок хлеба. Утки шумно набросились.

— Тогда иди туда, где больно, — сказал он. — Боль — это компас. Она показывает, где ты не живёшь. Где ты застряла. Ты хочешь дождь? Хорошо. Иди в дождь. Но не в тот, что снаружи. А в тот, что внутри. Позволь себе промокнуть. Позволь себе замёрзнуть. А потом — высохнуть. И тогда поймёшь.

Он встал,операясь на костыль. Посмотрел на меня сверху вниз — не жалостливо, а серьёзно.

— Ты не на обрыве, девочка. Ты на пороге. Обрыв — это когда назад нельзя. А у тебя — впереди дверь.Просто ты ещё не сделала шаг и не открыла её.

     Он неспеша пошёл по аллее, не оборачиваясь. Старый, сгорбленный. Я смотрела ему вслед, и внутри что-то медленно, тяжело поворачивалось. Как будто камень в груди сдвинулся с места.

— Постойте! — крикнула я. — А что значит «больно»? Куда именно идти?

     Старик остановился. Обернулся. Посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом.

— Боль бывает разная, — сказал он. — Бывает боль-рана. Её надо лечить. А бывает боль-компас. Она тянет наружу. Ты чувствуешь её, когда видишь что-то, от чего хочется отвернуться. Но именно туда и надо смотреть.

     И немного помолчав, добавил:

— Слушай, где отзывается. Где не можешь пройти мимо. Где страшно, но тянет. Где молчишь, а надо сказать. Это и есть твой компас. Смысл не находят. Его встречают. Каждый день. В маленьком.

Он пошёл дальше, прихрамывая, не торопясь, опираясь на свой костыль.

4

     Я осталась сидеть. Утки уплыли. На воде появилась рябь. Я подняла глаза к небу. Оно было всё ещё ясное, праздничное.

     И тогда я заплакала.

     Не громко. Не навзрыд. Просто слёзы пошли сами — тёплые, живые. Ком в горле растворился. Я плакала и чувствовала, что исцеляюсь.

     Я встала. Вытерла лицо. Домой мне не хотелось.Я шла по городу, не разбирая дороги. Слова старика звучали в голове: «Позволь себе промокнуть». И вдруг — небо потемнело. По-настоящему, как будто кто-то услышал эти слова. Первые капли упали на асфальт. Я остановилась. Подняла лицо:дождь пошёл стеной. Холодный, сильный, честный. Люди побежали под навесы, раскрыли зонты. Я осталась стоять. Вода заливала лицо, волосы, плечи. Пиджак и юбка тяжелел, вода полилась в туфли. И вместе с ними — как будто тяжелела и оседала вся та тоска, что поселилась во мне сегодня.

     Я не плакала. Дождь плакал за меня. И это было легче. Наконец-то небо было со мной заодно: холод, мокрая одежда, стук капель по плечам. Живая! Цельная! Потому что дождь смывал всё лишнее. Обрывки мыслей. Обрывки чувств. Оставалось только тело. Только дыхание. Только этот момент.

     Я закрыла глаза. И впервые за долгое время мне не хотелось никуда бежать. Я просто была, здесь, под дождём. На пороге...

5



     Спустя три месяца после того удивительного события, я сидела на кухне и листала телефон. Просто так, без цели. Палец скользил по экрану, и вдруг — объявление. Небольшой хоспис на окраине города искал волонтёров. «Помощь в быту, чтение вслух, присутствие рядом».

     Я замерла. Слова старика всплыли сами: «Где не можешь пройти мимо. Где страшно, но тянет».Недолго думая, я ответила на предложение. Ответ пришёл через неделю. Через две — я стояла у дверей.

     Здание хосписа оказалось старым, двухэтажным, с облупившейся краской. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и тёплым, домашним уютом. Мне выдали халат. Провели по коридору.

— Вот здесь у нас палаты, — говорила медсестра. — Люди разные. Кто-то разговорчивый, кто-то нет. Главное — не бойтесь. Они просто хотят, чтобы кто-то был рядом.

     Я вошла в первую палату. Там лежала женщина. Глаза были закрыты, дыхание тяжёлое, с хрипом. Рядом на тумбочке стояла фотография — молодая женщина с ребёнком на руках.

     Я села на стул рядом с кроватью. Не знала, что делать. Просто сидела. Молчала. Смотрела на неё.

     Через какое-то время женщина открыла глаза. Посмотрела на меня. Долго, внимательно. Потом улыбнулась — одними губами.

— Ты новенькая? — спросила она тихо.

— Да, — сказала я. — Я волонтёр. Меня зовут…

— Не важно, — перебила она. — Главное, что пришла. Знаешь, здесь редко кто-то приходит просто так. Все боятся. А ты не боишься.

— Боюсь, — честно сказала я. — Очень.

     Женщина засмеялась. Тихо, хрипло.

— Хорошо, что боишься. Значит, живая. Мёртвые не боятся. А ты — боишься. И всё равно пришла. Это и есть смелость.

     Я взяла её за руку. Сухую, лёгкую, как бумага. И почувствовала, как что-то внутри меня отзывается. Не жалость,не страх, а что-то живительное, светлое, тёплое.

     Это она, та самая боль-компас. Она вела меня сюда. И здесь, в этой палате, среди чужой боли, я впервые за долгое время почувствовала, что нужна. Не миру вообще. А вот этой женщине, здесь и сейчас. В эту минуту.

     Я просидела час. Два. Читала ей вслух книгу. Женщина слушала. Иногда засыпала. Иногда улыбалась. А я читала. И чувствовала, как обрывки внутри меня — медленно, тихо — начинают складываться. Не в целое. Пока нет. Но во что-то. Во что-то живое.

     Когда я вышла из хосписа, небо моросило дождём. Я подняла лицо: капли живой воды коснулись моих глаз, губ. Я улыбнулась и быстрым шагом пошла домой.

6

     Я перестала пытаться выискивать в себе кусочки, они сами сложились в одно целое, когда я нашла направление. И теперь я иду. Каждый день. Маленькими шагами. Туда, где больно. Туда, где нужна.

     По субботам я хожу в тот самый парк. К пруду. Кормлю уток. Иногда сажусь на ту же скамейку. Старика я больше не встретила. Но иногда мне кажется, что он где-то рядом. Или это просто ветер. Или просто память.

     Томление всё ещё приходит. Но теперь я знаю, что с ним делать: я встаю, выхожу на улицу и иду. Иду туда, где отзывается. Туда, где страшно. Туда, где жизненно необходима.

     А дождь я полюбила. В любое время года. Я выхожу под него, поднимаю лицо, и вода смывает всё лишнее - обрывки, страхи, сомнения.

     Иногда я думаю: а что, если бы я тогда не позвонила психологу? Не пошла в парк? Не встретила старика? Наверное, ничего бы не изменилось. Или изменилось бы. Я не знаю. Но я знаю другое: шаг был сделан. И это главное.

     Тоска больше не возвращается. Ну , если только иногда, по утрам, когда солнце бьёт в окно слишком нагло, я чувствую что-то похожее. Но это не тоска. Это просто вопрос. Без ответа. И я иду его искать.