Где ты была все эти годы? Глава VI

Глава VI


Белой зависти, как и второй свежести – не существует. 

 
Небольшой зал московского ресторана Sabor de la Vida, рассчитанный на десятерых, был выполнен в библиотечном Викторианском классическом стиле: стены с причудливыми барочными бра отделаны массивными панелями из пород дуба и ореха, кессонный потолок увенчан раскидистой хрустальной люстрой, встроенные дубовые книжные шкафы от пола до потолка уставлены старыми коленкоровыми переплётами книг – очень разных по толщине, но выдержанных в едином антураже. В резном камине с деревянным порталом неторопливо потрескивали берёзовые дрова. В центре стоял длинный и тяжёлый стол, покрытый толстой кремовой скатертью, а на библиотечных креслах Chesterfield в том же английском стиле с полосатым сукном и с характерной каретной стяжкой сидели все члены семьи Тихомировых.
В этом году Всеволоду исполнялось шестьдесят пять – на этот юбилей он решил собрать за столом всю семью и пригласить важных для него людей – двоих деловых партнёров, а как таковых близких друзей у юбиляра уже не осталось. В эту субботу к 17 часам сидели за столом все, кроме Вениамина – он, как всегда, опаздывал.
Официант, разливавший гостям Dom Perignon 2015 года, невольно обращал внимание, как во главе стола хмуро восседал юбиляр, рассеянно крутя пальцами ножку хрустального бокала для шампанского. Всеволод смотрел на салфетку, сложенную в виде лебедя, и думал: «ведь лебеди, они же, блин, однолюбы. А вот у меня в жизни – не так всё просто...» – на семейное празднование также пришла и Анна, заняв место справа. Она была в скромном тёмно-синем наряде без ярких акцентов.
Слева от Всеволода, чуть поодаль, сидела супруга Лилия, которую недавно выписали из клиники. Она надела самое яркое платье, которое у неё было в гардеробе – длинное красное с открытыми плечами, к вечеру она готовилась, сделав шикарную причёску. Время от времени Лилия напряжённо поглядывала на мужа, замечая его не очень-то праздничное настроение, а затем улыбалась и поправляла у себя на коленях салфетку, наигранно делая вид, что они с мужем – обычная счастливая семья.
Также справа от юбиляра заняли места двое деловых партнёра Всеволода – один был одет в строгий тёмно-серый костюм с сиреневым галстуком, а второй был в голубых джинсах и голубом хлопковом пиджаке поверх поло. Эти двое периодически о чём-то говорили друг другу на ухо, а тот, что был в голубом – что-то спрашивал у Всеволода с заискивающе-подхалимским выражением лица.
Людмила уселась ближе к середине стола и была в ярко-розовом платье с блёстками, которое сверкало ярче хрустальной люстры.
Ева и Александр расположились слева, недалеко от Лилии: сегодня на Еве было атласное тёмно-кремовое платье ниже колена с длинными рукавами, а на ногах – такого же цвета слингбэки. Александр пришёл в довольно строгом тёмно-синем костюме без галстука.
– Пап, ну подними уже бокал, мы хотим тост сказать! – звонко и капризно произнесла Людмила. Она не жаждала речей – ей просто не терпелось захмелеть от шампанского.
– Ну что ж, – начал отец, степенно поднимаясь с кресла с бокалом шампанского в руке. – Семеро одного не ждут… Спасибо, что нашли время прийти, за это мы и выпьем.
Всеволод поднял бокал и, не наблюдая ни за чьей реакцией на его незамысловатый тост, немного отпил и уселся обратно в кресло, после чего все также выпили, поддержав речь отца, и забренчали столовыми приборами.
Бокалы тут же обновились бдительными официантами, и через некоторое время взяла слово Лилия, не вставая со своего места:
– Дорогой Сева, говорят, что женщины как вино – с годами становятся только лучше. Но сегодня я хочу поднять бокал за мужчину! Посмотрите на него: если в сорок лет мужчина – это коньяк «пять звездочек», ещё не выдержанный, нетерпеливый, а в пятьдесят – это марочный коньяк, то в шестьдесят пять мужчина – это настоящий коллекционный напиток! И пить его – это особое удовольствие с благородным и сложным послевкусием… за тебя! – завершила она и навстречу её бокалу потянулись другие, чтобы отметиться касанием.
Лилия привстала с кресла и поцеловала мужа в щёку, обняв прохладной ладонью его толстую шею. Всеволод поспешил снять её руку со своей шеи, пытаясь сделать вид, что он заботится о гостях:
– Так, мои дорогие, у всех налито?! – осведомился он и снова кивнул в сторону официанта.
В это время в зал ресторана вошёл опоздавший Вениамин, переключив на себя внимание собравшихся:
– Всем привет! Не ждали уже меня, да?! – громко и быстро сказал он, чтобы заявить о своём появлении.
– Налить ему водки стакан! Чтобы больше не опаздывал… – во всеуслышание сказал Всеволод и вопросительно посмотрел на официанта, поставив его в лёгкое замешательство.
Вениамин подошёл к отцу, пожал ему руку и, добравшись до другого конца стола, небрежно плюхнулся в свободное кресло.
– Александр… – вызывающе произнесла Люда, желая включить его в общий разговор, – расскажи папе про свою мастерскую. Папа так любит, когда люди работают руками. 
– Руками – это хорошо, – скептически сказал отец, не глядя на Александра, – Только руками землю пахать надо. А железяки… это дело спорное, много не заработаешь.
– Ну почему же спорное? – возразила Лилия, – машины сейчас дорогие, потом, реставрация – это тоже искусство. Ева говорила, он из рухляди такие шедевры делает, что закачаешься.
– Шедевры, ну, не знаю, – эхом отозвалась Людмила, беря в руки обновлённый бокал с шампанским, – только вот клиенты у него, думаю, своеобразные. Слышала я, что в этих гаражах и автосервисах криминалом попахивает. Или ты у нас теперь официально работаешь? – обратилась она с ядовитым видом к Александру.
Александр, однако, остался невозмутим. Он поднял на Люду свой спокойный взгляд и улыбнулся – открыто и без вызова на словесную перепалку.
– Ну, какой криминал, Людмил? – спокойно и уверенно отвечал Александр, – И налоги плачу – всё как положено, а клиенты разные бывают: недавно вот реставрировал «Чайку» тринадцатую для сына одного певца, который был солистом ансамбля имени Александрова в шестидесятых-семидесятых, Харитонов, кажется фамилия. Так вот, сын его, говорит, тоже руками умеет работать – на даче розы сажает. Говорит, только когда землю пальцами трогаешь, перестаешь бояться времени.
Всеволод впервые за вечер посмотрел на Александра прямо, минуя призму Людмилиных нашёптываний, которые она сыпала ему в ухо последний месяц: «пап, ну ты посмотри на него, это же жлоб, у него мастерская в промзоне», «пап, он же Еве голову дурит, никакой перспективы, он нищий!», «его машина старше меня, какой там бизнес?!». Побуждаемая завистью из-за счастья сестры, Людмила пыталась буквально манипулировать отцом, говоря ему: «Пап, ну неужели ты не замечаешь, что этому жиголо нужно от неё только её будущее наследство?», на что Всеволод ничего не отвечал, а лишь хмурил лицо и набирал больше воздуха в лёгкие.
– Солист, говоришь?.. – снисходительно произнёс Всеволод, насаживая на свою вилку кусок осетрины.
– Сын его говорил мне, что он на этой «Чайке» жену из роддома забирал пятьдесят лет назад. Теперь он сам хочет повторить маршрут отца, только уже со своим сыном. Такая вот романтичная история… – медленно рассказывал Александр, обращая внимание, что все его с интересом слушают.
– Саня, это ты что ли?! Не может быть! Как ты здесь оказался?! – Веня, наконец, с изумлением понял, что рядом с Евой – тот самый Александр, который любезно вернул ему картхолдер, забытый им в баре на Фрунзенской, – Ничего себе, – Веня тут же поднялся и подошёл к Александру, чтобы поздороваться.
– А я и не мог подумать, что вы с сестрой вместе! Когда вы успели познакомиться-то, и где?! – продолжал он удивляться.
– Ты не поверишь, но мы с Евой застряли в тот счастливый день в одном лифте, когда я к тебе в офис заезжал, помнишь? Вот в лифте и познакомились... – улыбчиво рассказал Александр.
Лилия шумно выдохнула, поняв, что лёд тронулся и напряжение за столом, наконец-то, начало спадать. Она оживлённо обратилась к мужу:
– Это потрясающая история знакомства! Не правда ли? – громко выдала Лилия, обведя взглядом присутствующих, но никто не подхватил её восторга. – Сев, попробуй ризотто с трюфелями, тут такие трюфели... – переключилась она на мужа.
Всеволод принял предложение жены и в его уже чистую тарелку положили ароматный ризотто.
– Ладно... А теперь скажет что-нибудь наша актриса, Ева, давай! – распорядился отец и формально похлопал, что также подхватили двое приглашённых коллег по бизнесу – они тут же начали хлопать в ладоши, но быстро прекратили, заметив, что их никто не поддерживает.
Ева взяла в руки шампанское и встала с кресла:
– Папа, я тебя очень люблю, и ты очень дорог мне! Я благодарна тебе за то, что ты сделал меня сильной, и это помогало мне жить. Но, знаешь, я не научилась быть слабой и уязвимой, мне понадобилось тридцать восемь лет, чтобы, наконец, понять – что делает женщину настоящей, красивой и женственной. Я бесконечно ценю твой вклад в меня и твои усилия, но мне так не хватало твоей защиты. Но, хочу сейчас сказать то, о чём думала многие годы: знаешь… я не чувствовала, что ты, папа – на моей стороне, не ощущала за своей спиной отцовскую силу и заботу, с которыми мне не страшно было бы идти в жизнь. Пап, мне так хотелось, чтобы ты видел меня настоящую, а не придуманную тобой идеальную дочь. Мне жаль, что мы с тобой так и не встретились по-настоящему в своих несовершенствах и слабостях, где ты принимал бы меня любой – хорошей или плохой, чего-то не могущей и непокорной твоей воле... – на этом голос Евы оборвался от поступившего к горлу кома, она села в кресло и из её глаз потекли слёзы.
Над праздничным столом повисла странная тишина. Людмила и деловые партнёры Всеволода медленно поставили наполненные бокалы обратно на стол, но через несколько мгновений звенящее затишье разорвал Веня – он с резким шумом отодвинутого кресла неожиданно для всех встал с места и, сделав одобрительное выражение лица, начал напоказ, картинно и громко хлопать.
– Ну чего вы все такие унылые сидите?! – давайте пить! Пап, можно я скажу тост? – весело спросил Веня, сам себе наливая шампанское.
– Валяй... – ответил отец и небрежно махнул рукой в его сторону.
– Пап, врачи говорят, что лень – это вредная привычка. Но, глядя на тебя, я понимаю: если бы я не был таким ленивым, у тебя бы не было стимула стать таким успешным... Я своим примером показываю, что будет, если расслабиться, – сказав это он не удержался от смеха, – И ты, пап, каждый день доказываешь, что способен свернуть горы. Я поднимаю бокал за наше успешное партнерство! Пусть твой бизнес процветает, а моя лень будет надежной опорой и тылом! – Веня снова рассмеялся и продолжил – Ладно, я шучу, конечно! С юбилеем тебя, пап, здоровья тебе – и побольше! Но, кстати, насколько я помню, ленивый же придумал колесо, чтобы не ходить пешком, так ведь?! Поэтому, мы с тобой – идеальный симбиоз: я генерирую идеи для прогресса, а ты их реализуешь. Ещё раз, за тебя, пап! – закончил Веня и выпил залпом до дна.
– Сев, Веня твой, всё-таки, молодец... – весомо сказал Всеволоду один из его товарищей, добавив тут же, – Не пропадёт, орёл!
На что Всеволод с раздраженным скепсисом в голосе ответил, накалывая на свою вилку фаршированный баклажан и одновременно глядя на сына исподлобья:
– Да... такой орёл, что... любит парить в облаках и гадить на голову...
Через пару часов застолья юбиляр и его коллеги уже изрядно захмелели, Лилия не проявляла попыток как-то ограничить мужа в выпивке, она почти не пила алкоголь, но ей не было скучно – когда в большом зале ресторана началась программа с живой музыкой, то Лилия танцевала – сначала одна, потом её пригласил на танец некий незнакомец её же возраста.
Потом Александр пригласил Еву на танец, и они очень эффектно показали всему залу – как нужно танцевать: у всех создавалось впечатление, что они заранее репетировали, танцуя танго в стиле испанского фламенко. В их танце была слышна четкая ритмичная дробь каблуков, которая была частью мелодии, руки Евы рисовали сложные узоры, а её осанка была прямая как струна, гитара играла очень технично, с быстрыми переборами и ритмичными ударами по деке. Когда их танец закончился, весь зал буквально взорвался аплодисментами, и сразу же началась совсем другая музыка – более лиричная и медленная.
Всеволод подошёл к Еве и Александру, которые стояли вдвоём у барной стойки и разговаривали о реакции окружающих на их танго, в это время коллектив на сцене играл Wonderful Tonight Эрика Клэптона.
– Дочь, давай потанцуем, что ли. Не танцевали мы с тобой уже лет пятнадцать, – Всеволод взял за руку Еву, не только, не глядя на Александра, но и не сказав ему ничего.
Ева, несколько озабоченно просмотрев на любимого, нежно и взволнованно сказала:
– Саша, я сейчас вернусь, хорошо? – удаляясь с отцом.
– Пап, ну почему ты его так не любишь?! Зачем? Из-за чего, скажи, наконец! Ты ведь даже не сказал ему ничего сейчас, а при встрече вообще промолчал... – возмущённо выговорила она отцу, отойдя от бара.
Всеволод вёл Еву на середину танцевальной зоны, не произнося ни слова, затем он обнял дочь правой рукой за узкую талию, а левой взял её маленькую ладонь, после чего их медленно, еле-еле, начало колыхать в медленном танце.
– Видишь вон ту женщину? Она сейчас одиноко сидит, наблюдает за гостями, поглядывает на нас с тобой... – Всеволод взглядом указал на Анну, которая сидела спиной к барной стойке на барном стуле, положив ногу на ногу. Анна внимательно смотрела то на танцующих, то на разноцветные огни.
– Вижу Анну, да... – ответила Ева, мельком коснувшись взглядом слегка печальной, но стройной фигуры, – И что?
– А то, что я люблю её. Люблю, понимаешь? Полжизни уже люблю. И что прикажешь мне с этим делать? – сказал отец уже более сосредоточенно, как бы почти уже протрезвев.
Его левая рука невольно сжала правую руку Евы. Она молчала, не зная, что сейчас на это ответить. Ева понимала, что отец – это не только папа, но и мужчина, личность со своими чувствами и своей сложной судьбой. Учитывая, что Анну она знала с детства, получая от неё не только самое доброе и неформальное отношение, но даже любовь, которая была сродни материнской, а с матерью у отца всегда были апатично-прохладные отношения, то эти слова отца о признании в любви к Анне сейчас её уже не ранили.

Спустя некоторое время Ева спокойно и медленно начала говорить, глядя отцу прямо в глаза и продолжая неспешно танцевать:
– Знаю, пап, знаю я всё давно. Ты спрашиваешь меня – что тебе делать? Ничего не нужно делать. Всё уже давно сделано – мы все выросли, как-то и вы с мамой догребли до твоего юбилея. Но это не означает, что всё кончено и всё упущено – мы можем быть ближе друг к другу, то есть ценить и радоваться тому, какие мы есть здесь и сейчас – со всеми недостатками, а не ждать вечно завтрашнего дня, потому что завтра никогда не наступает, если его ждать каждый день и всё откладывать на потом. Зачем нам ждать друг от друга каких-то новых побед, и что кто-то изменится так, как нам бы хотелось? Время уходит, пап, уходит навсегда… В конце концов, мы не ценим даже того, что мы все живы, здоровы и можем всей семьёй взять друг друга за руки и поговорить обо всём, о чём только захотим… День сменяет ночь, потом настаёт следующий день, но во вчерашний – нам уже никогда не войти. Так же и сегодня – мы все вместе здесь, в этом шикарном зале, а завтра – оно может быть совсем другим. Понимаешь, пап?
Всеволод отвёл взгляд от больших, мокрых глаз Евы и молча продолжал еле шевелить ногами по полу. Он сейчас, да и в целом всегда, не желал думать, а тем более – разговаривать на какие-то глубокие темы.
По окончании вечера, когда все уже разъехались, Всеволод, стоя у своей машины, достал спрятанные «на всякий случай» сигареты, которыми он бросил баловаться уже много лет назад, и закурил. Он смотрел на огонёк тлеющего табака и размышлял: «…она сказала, что не чувствовала защиты. А я ведь всё делал для неё! Всё – квартира, машина, деньги… Что ей ещё нужно?!».
В Москве зима, хоть и неохотно, но уже окончательно отступила, сдав свои права – солнце проснулось от спячки, и под его тёплыми лучами мурлыкала талыми снегами весна – вода искрилась в ручьях и спешила дать новую жизнь траве, кустам и деревьям. Воздух наполнялся свежестью, звуками птиц и ароматом новой жизни.
– А я тогда прочёл твоё короткое послание на пакете с молоком… – Александр тихо прошептал на ухо Еве, затем аккуратно лёг на неё так, чтобы не причинить неудобства.
– Ну, ты чего? спишь ещё что ли? Пора вставать, уже девять пятнадцать, – сказал он громче, и начал её мягко расталкивать.
– Да не сплю я уже, милый мой… а я знала, что ты прочитаешь то послание… – сонно и загадочно проговорила она, открывая заспанные глаза, и сразу улыбнулась, посмотрев на него.
– Кис, сегодня же выходной, давай после обеда выберемся, наконец, на природу, как мы с тобой мечтали, помнишь? И погоду сегодня обещают хорошую, солнечно уже и плюс пятнадцать на градуснике. Да, кстати! Я не забыл, что ты мне обещала свою песню спеть под гитару, так что встаём! Завтрак и кофе сейчас будут готовы, – с воодушевлением говорил он ей, нетерпеливо ожидая согласия.
– Ммм… завтрак и кофе… тогда встаю, – мечтательно и ласково ответила Ева, медленно поднимаясь с постели, – Я представляла, как ты дышишь, когда я делаю вот так… – она начала целовать его шею, а её пальцы то сжимали, то разжимали его плечи и не только… – ну так что? Теперь я буду единственной, кто о чем-то думает, или мы перейдём к делу?
Через полчаса Ева сидела за столом в растянутой домашней футболке и с лёгкой улыбкой наблюдала, как Александр ловко переворачивает золотистые оладьи на сковороде. Иногда он подкидывал готовый блин со сковородки так, чтобы тот, быстро соскальзывая, приземлялся точно на плоскую стеклянную тарелку. Но один раз такой трюк ему не удался и тогда блинчик полетел совсем в другую сторону и повис на смесителе над раковиной, что вызывало заразительный смех у них обоих.
Сейчас Ева ощущала детскую безмятежность от давно забытой домашней заботы. Она чувствовала одновременно и умиление от его старательных, хоть и не очень ловких движений, и счастье, которое ей не нужно было ни с кем делить.
Ближе к вечеру Александр и Ева, как и хотели, отдыхали на природе. Они принесли с собой горячие термосы с чаем и кофе, развели небольшой костёр, Александр собрал одноразовый мангал, чтобы запечь стейки из сёмги, которые он вчера мариновал в травах и лимонном соке. Они вместе разложили алюминиевый столик и два стула, Ева нарезала овощи и достала из чехла гитару, чтобы украсить их отдых.
Пока рыба запекалась на углях, Ева тронула ногу Александра своей ногой, чтобы привлечь его внимание. Поймав его взгляд, она улыбнулась, нащупала в кармане своей куртки гитарный медиатор, достала его и начала тихо играть, негромко и нежно напевая мелодию, а затем и слова своей обещанной песни:

Люблю просто смотреть,
Как ты готовишь нам завтрак.
И если ты будешь болеть –
Одного я тебя не оставлю.

Припев:
Спроси меня, и я отвечу,
Мы у огня в этот вечер.
Отчего же ты молчишь,
И зачем опять грустишь?
Прошу, позволь же мне обнять тебя наедине
Под холодным небосводом.

Хотела бы я с тобой пройти
Разные жизни квесты,
Пусть не расходятся наши пути,
А давай состаримся вместе?

Припев:
Спроси меня, и я отвечу,
Мы у огня в этот вечер.
Отчего же ты молчишь,
И зачем опять грустишь?
Прошу, позволь же мне обнять тебя наедине.
Спроси меня, и я отвечу –
Где была все эти годы.
Уже темно и мёрзнут плечи
Под холодным небосводом.
Обними же меня, наконец.

Как только Ева закончила петь и играть, то она закрыла глаза. В это время Александр сделал шаг в её сторону, сел перед ней, и она медленно открыла свои синие и большие глаза. Он, не сводя взгляда с её лица, прикоснулся ладонью к её прохладной от весеннего и вечернего воздуха щеке, и медленно взял в свои губы – её губы. Они целовались очень, очень долго, взаимно и тонко реагируя на каждое маленькое движение и все нюансы прикосновений. 
– Кисуль, милая, знаешь, это была сногсшибательно бесподобная песня… спасибо тебе за неё, – сказал Александр, глядя на Еву и держа в руках её гитару, – И ты её сама написала?! Она прямо про нас и наш сегодняшний день! – изумился Александр, – спой ещё разок, а? – попросил он.
– Да, сама написала всё. Я просто представила, как это будет, с тобой у костра... – ответила она нараспев, и улыбаясь.
Он передал ей гитару, и она запела снова, только громче, чем в первый раз, а он слушал и наслаждался её нежным голосом, любовался её скульптурной формой губ, которыми Ева изящно приоткрывала путь для музыки и слов.
– А правда, скажи-ка мне, где ты была все эти годы? – игриво улыбаясь, спросил он строчкой из её песни.
Но Ева ничего не отвечала. Она просто подошла и склонилась над Александром, потом обняла, целуя его голову, в то время как её волосы закрывали его лицо.
Затем они оба вымыли руки и Александр снял с углей слегка подгоревшие рыбные стейки, которые были уже давно готовы, остатки жира сёмги капали на раскалённые угли и по ближайшей округе разносится приятный аромат. Он раскрыл сетку и, снимая ножом прижарившиеся горячие куски, выкладывал их в глубокую тарелку. Ева взяла маленький отвалившийся кусочек филе и положила себе в рот: закрыв глаза, она ощутила сочный вкус рыбы с пряностями трав, лимонной кислинкой с дымным оттенком.
– Как вкусно! Попробуй! – она взяла пальцами небольшой кусок, а второй рукой дотронулась до его подбородка, чтобы он открыл рот. Затем, видя, что он ей подыгрывает, она медленно положила на его язык маленький кусочек рыбы и таким же медленным движением пальцев прикрыла челюсть.
После еды они сидели и смотрели на прохладное и чистое тёмно-синее небо.
– Всё-таки, у меня складывается ощущение, что твой отец как-то предвзято ко мне относится, интересно, почему… – спокойно сказал он, крутя в руках картонный стакан.
– Я сама его не сильно понимаю во многом, он мало говорит, а его поступки часто бывают странными и не логичными – я никогда не знаю наверняка, о чём он думает в той или иной ситуации. Я никогда не получала от него отцовского тепла, восхищения или простого признания каких-то способностей и талантов – пусть, даже в мелочах. Он всегда хотел от меня чего-то большего… – сказала она и положила голову ему на плечо, а он начал гладить рукой её волосы.
– Ничего, моя родная, зато теперь – я буду давать тебе всё то, чего ты была лишена все эти годы, и даже больше, – сказал он тихо ей на ухо и крепко обнял её за плечи.
После некоторого молчания она сказала:
– Отец всегда был главным мужчиной в моей жизни, и сейчас он ищет недостатки в тебе, чтобы вернуть моё внимание. Иногда мне кажется, что он просто ревнует…
– Да, понимаю. Сейчас он, наверное, ощущает контраст по части недостатка твоего к нему внимания, – ответил он, начав неторопливо собирать вещи, – Пойдём к машине, что ли, поздновато уже.
– Надо собираться, да. Кстати, как твой новый проект по 3D-сканеру в каждом смартфоне, который вы с Мишей затеяли?
– Сейчас разрабатываем оболочку системы, алгоритмы работы, программное обеспечение и прочее. Пока всё идет по плану и даже с опережением. Главное, чтобы итоговый результат на первом этапе не разочаровал наших беспокойных инвесторов и автосервисы – оно и понятно, продукт новый для России, хотя в штатах уже есть похожие аналоги, и они успешно применяются. В общем – работаем, есть основания для больших надежд на успешное создание нами новой ниши на рынке.
Этой весной в Малом театре начались премьерные спектакли «Мой нежный зверь», он был поставлен по повести А.П. Чехова «Драма на охоте», она, как известно, получила популярность в наши дни благодаря культовому фильму 1978 года. Ева в этой постановке играла одну из главных ролей – дочь лесничего Ольгу Скворцову – красивую, белокурую, голубоглазую девушку девятнадцати лет, вышедшую замуж по расчету.
Тем временем театр бороздили новые сплетни и россказни в отношении Евы Тихомировой.   
После одной из репетиций нового спектакля прима театра Дина Заславская и её давняя коллега, актриса второго плана, вели такие пересуды: 
– Ты видела, какие ей дали костюмы к премьере? А мне в «Чайке» во втором акте дали такой кринолин, что я в дверь не прохожу. У неё, видите ли – талия осиная, ей нужно кружева! – раздражённо выдала Дина, смывая пудру с лица.
– Ой, и не говори, – подхватила подруга, растушевывая тональный крем, – Вчера она после репетиции к нему в машину села. Я сама видела! Он ей дверцу открыл… Прямо как в том анекдоте: «Талант, какой талант? Главное, чтобы главреж любил».
– Дурочка, да какой там главный режиссёр! В нее спонсор вцепился, который новый свет поставил. Говорят, она на банкете после «Вишневого сада» так смотрела ему в глаза, что у бедного мужика давление подскочило, – пренебрежительно отметила прима.
– Ах, оставь. Она просто молодая и наглая. Способностей – ноль, а лезет в Джульетты. У неё даже образования нет! Она и мужиков меняет как перчатки. Вон, вчера на спектакль какой-то новый приходил, с цветами, весь из себя при деньгах. А позавчера – с другим её видели.
– У неё просто звездная болезнь началась, капризы и непомерные требования к костюмам, – язвительно отметила прима. 
Дину жгла зависть из-за красоты и успеха Евы. Её яркую внешность она автоматически приравнивала к отсутствию таланта, желая спустить Еву с небес на грешную землю, и доказать, что её талант – это всего лишь миф и приложение к этой природной красоте. А эта самая красота Евы Тихомировой в театральной среде её завистников все больше становилась синонимом слова «бездарность», а критиков, написавших хвалебные рецензии, они объявляли купленными.
Ева, идя по коридору, случайно услышала отдельные реплики из этих сплетен, она вдруг невольно вспомнила себя маленькой в родительском доме – театрально-закулисная среда показалась ей словно зеркалом, отражающим её семью. Заславская сейчас отражалась в этом зеркале в виде старшей сестры, завидуя таланту и приписывая успех кому угодно, только не Еве. Затем она вспомнила то едкое анонимное письмо, в котором узнавались интонации примы театра… В том колючем послании Ева также увидела некое обнуление, которое её преследовало с детства. 
Сегодня на закрытом совещании в кабинете директора театра случился такой разговор.
– Вчера она опять текст переврала в третьем акте! Я считаю, роль нужно отдать Заславской. Человек двадцать лет работает как машина – без сбоев, ей скоро на пенсию, а мы тут экспериментами занимаемся, – взволнованно произнёс художественный руководитель, глядя на главного режиссёра, а потом посмотрел на директора.
Пока что директор слушала коллег невозмутимо.
– А мне, знаете ли, всё равно на текст! – спокойно ответил главный режиссёр, – У неё глаза горят! В зале мужчины в первом ряду дышать перестают, когда она выходит. Вы этого не видите?
– Вижу. И мужиков вижу, и цветы, только вот что – коллектив ропщет. Сегодня она не так посмотрела, завтра – фразу не так сказала, скоро работать будет некому! Или мы думаем о моральном климате, или – превращаем театр в гарем, – закончил свою речь худрук и хлопнул по столу папкой с документами.
– Так! Всё, закончили тут эти дрязги! – эмоционально и безапелляционно проговорила директор, которой Ева симпатизировала, – Моё терпение уже на исходе… её любит публика, билеты на все спектакли с её участием раскупаются, а зал ломится от зрителей. Что вам ещё нужно, Аполлон Иванович?! – обратилась директор к худруку, глядя на него с вопросительным раздражением.
На премьере спектакля «Мой нежный зверь» зал сцены на Большой Ордынке был полон до отказа. На первом ряду ближе к центру сидел Александр, с интересом и нетерпением ожидая начала.
Премьера состоялась, как и обычно, блестяще. После окончания спектакля воздух в зале буквально взорвался аплодисментами, затем некоторые зрители с первого ряда встали со своих мест, с восторгом громко скандируя «браво, Ева!», а за ними – начал вставать уже весь зал. Она выходила на поклоны к зрителям уже в десятый раз, слыша своё имя в овациях.
Мужчины старались протиснуться к сцене, чтобы вручить Еве цветы. Когда она держала в руках уже три букета, то ей протянули четвёртый, она приняла его, и с шоком поняла, из чьих рук она получила эти цветы – от Игоря... Да, Ева узнала в одном из своих поклонников того самого Игоря, с которым у неё была первая в жизни близость, в те студенческие и уже такие далёкие годы.
Ева как будто бы упала в ледяную прорубь, чувствуя одновременно и холод, и жар в теле. Этот несчастный букет в её руках становился тяжелым, как камень, она почувствовала, как он жжет её пальцы, но она не показывала вида настоящих переживаний и улыбалась под бурные овации зала.
Она смотрела в зал, чтобы найти взглядом Александра, но яркий свет был направлен прямо на неё, и она не могла различить лиц. Она вдруг ощутила гнев из-за этого эгоизма Игоря и его желания вновь вторгнуться в её жизнь – да ещё и таким театральным способом.
Александр ничего такого подозрительного не нашёл в том, что Еве после спектакля дарят много цветов, тем более – он, конечно, и не мог никаким образом знать того самого её друга юности. Он просто стоял поодаль и наблюдал за этим ажиотажем поклонников его возлюбленной, чтобы подойти к ней чуть позже – возле входа в гримёрку.
Многие обратили внимание, что у служебного входа после спектакля собралась толпа, которая ждала Еву с плакатом «Ева Тихомирова – ты лучшая!», чтобы взять у неё автограф и сделать селфи на память. Видя это, некоторые, уже известные коллеги Евы по сцене, буквально задыхались от зависти, как обычно притворно поздравляя её с оглушительным успехом.