Полёты к истине

В то время паровозы дорабатывали свои последние дни. Один из них, слепя прожектором, начал заслонять потускневшие ряды окон низких домиков и наконец, тяжело и слаженно гремя дышлами, промчался мимо стандартно приземистой станции. Охваченные обручами цистерны замелькали одна за другой. На каждое их колесо вросшие в землю деревянные шпалы отзывались заметным «вздохом-выдохом».
В тесноватом станционном зале ровно гудели пассажиры. До первого сентября оставался один день. Каждый второй подходил по возрасту в студенты.
Она выделялась среди этих людей, живущих или родившихся в окрестностях станции. Мягкие индийские джинсы, свитер крупной вязки привлекали внимание пожилых женщин в трикотажных растянутых кофтах с пуговицами. Крупная, полноватая, с большими живыми глазами она выглядела взрослой и энергичной. Чувствовалось, что первый курс у нее позади.
Ожидание не тяготило её. Похоже, она не считала это время бесполезно вычеркнутым из жизни. Она жила в этой обстановке людной станции и, наверное, не думала, что для нормальной жизни по вечерам обязательно требуются комната, тишина, уютный свет настольной лампы или музыка, танцы, веселье.
С двумя девочками первокурсницами она познакомилась сразу. А через пяток минут позвала в свою компанию парнишку, тоже ехавшего впервые на занятия в институт. Зачем им терять впустую золотое время, когда можно хватать впечатления, отзываться на них и самому создавать.
Она организовала игру, популярную у них на журфаке. Нужно было писать первую любую букву, затем другому — следующую, и так по кругу, стараясь из появившейся основы сделать конкретное слово, которое закончится не на тебе.
Парнишка долго думал, наконец, передал листок с сочетанием «слиз...»
Первокурсница сразу обратилась к главному организатору:
— Пусть он скажет, какое слово задумал.
Паренек неуверенно пробормотал:
— Слизь.
— Нет такого слова,— девчонка уверяла вполне искренно, — склизкий — другое дело. Нет!..
— Да, нет,— быстро поддержала ее новая старшая подруга и тут же поправилась: — Почему нет? Есть. Конечно есть. Еще у поэта: «Плюю на мраморную слизь!..» Он победил.— Она небрежно кивнула на притихшего паренька.
— Плюю на мраморную слизь...— мечтательно, красиво повторила она фразу, и по ее виду было похоже, что она со смаком плюнет, окажись вдруг эта слизь поблизости.
Нравилось ей приобщать новичков к веселой и бурной студенческой жизни, в которой сплошь остроумие, эрудиция, смех и неутомимость во всем. Она понимала, что с ней легко и просто всем, и не удивлялась. По-другому быть не могло. Не зря же она увлекалась поэзией и выбрала специальность журналиста.
Стихи она писала с детства. Разумеется, прочитанных счесть было невозможно. Районная газета печатала её на своей литературной странице, появляющейся раз в полгода. Но молодежная республиканская возвращала стихи. Неизвестные никому литконсультанты советовали ей больше вникать в жизненные проблемы, привносить в рифмованные строки свою оригинальную мысль, лучше чувствовать коллизии жизни. Она не обижалась. Понимала, настоящая жизнь и стихи — впереди.
 * * *
На третьем курсе она вышла замуж.
— Любит меня... — без умолку вещала она случайно встретившейся на станции однокласснице. — Слушается... На вечера, в театры, в кино — всё вместе. А если не хочет сам идти, мне не запрещает. Ты не смотри, что он хмурый, неразговорчивый. Он на людях всегда такой. Ты бы знала, какой он со мной... Правда, тоже бывает: недоволен, разозлится. Я смеюсь. Брюзжишь, говорю, как старик. Ему не нравится. Он на восемь лет старше. Я считаю, самая лучшая разница в годах. Сформировавшийся мужчина... Познакомились на гулянке. Молодые все понаклюкались, сопли распустили. А он выпить умеет. Мне это сразу понравилось. Может, у нас ничего и не было б тогда, да я тоже выпила немного... Так хорошо было, весело. Кажется, стихи бы читала всю ночь. А один нормальный — он…
Муж в это время угрюмо стоял возле чемоданов и не глядел на разболтавшуюся супругу.
— Скоро ребенок будет, — полу-спросила, полу-намекнула гордая своей прозорливостью одноклассница.
— Да, весной. Как раз перед сессией. Наверное, сдам досрочно. Или академический возьму. Я не волнуюсь. Когда старики за спиной, чего бояться. Всегда есть куда съездить, десятку перехватить, есть кому за ребенком приглядеть. Буду в академке, хоть время свободное появится. А то не пишу совсем в последнее время. Свадьба... потом, то к знакомым, то к нам гости. Занятия. Кручусь. А тогда за год напишу цикл. Столько впечатлений сейчас: и об отношениях мужчины и женщины, и об отрешенности от мира мыслящего человека, и об ожидании чего-то неизведанного... Много есть замыслов. Вообще живу полной жизнью. Всего мне хочется, не терпится за всё ухватиться. Какая-то вакханалия всех чувств. Кажется, предложи, как Маргарите булгаковской, раздеться и лететь на помеле — полетела бы!..
Муж её так и не подошел к болтающим подругам. Он не любил ни командовать, ни ввязываться в дела жены. Только иногда ради видимости традиционного порядка он требовал от нее показного подчинения. Ему нравилось, как она при неожиданных гостях, повинуясь его жесту, не переставая поддерживать разговор, начинала быстро собирать на стол. Она не мудрствовала сильно. На хлеб укладывала пару килек и украшала их колечком лука. Яичницу присыпала опять же для красоты молотым красным перцем, совсем не жгучим. И обязательно забывала нарезать хлеб.
Ему нравилось, как, сияя большими глазами, за столом она ловко подпаивала мужчин. Беспрестанно чокалась и пригубляла из своей рюмки, беспрестанно тараторила обо всём на свете, в том числе и о янтарном соке виноградной лозы, накопившем солнечный свет, о терпкости ямайского рома и древних флибустьерах, его благосклонных почитателей. Говорила о Бахусе, Вакхе, стрессах, амурах, гипертонии, твисте, Рембо и конечно же о ямбе и о чем-то силлабо-тоническом...
 * * *
Диплом она получила вместе с разводом. За три года они с мужем утомили друг друга. Ему надоела вечная суета в их крошечных снимаемых комнатах. Хорошо, хоть дочку забрала теща. Нет, он не прочь был отдохнуть и с её друзьями. Но...
— Все эти шуточки, разглагольствования, хохмы и обнимания надоели мне,— говорил он, — Я могу и выпить, тихо, по-семейному. А эти твои компании у меня в печенках сидят,— стучал он себе в бок. — Не надо мне их импортные «чернила»… Когда Димка мой приходит, так и нормально всё. Посидим, поговорим...
И ее начинало тошнить от его молчаливого присутствия среди веселящейся молодежи. Смертельно скучно становилось и когда они оставались вдвоем. Она успевала насмеяться над самой же рассказанным новым анекдотом, пока, наконец, и он хмыкал, давая понять, что дошло и до него. Нет, она не влюбилась, не изменила, не стала подыскивать другого. Она прекрасно знала, что не пропадет и одна. Хуже всего, что он от легких насмешек перешел к откровенному издевательству.
— Поэты... — презрительно говорил он.— Что вы пользы даете? Ни на грош. На «картошке» в колхозе только и можете пользу дать. Так вы там не разгонитесь. Толстой ваш и тот пахал. А вы только хи-хи да ха-ха знаете. Да мы, да напишем, да удивим, — неумело передразнивая, шепелявил он и брызгал слюной. — Мы чувствуем... Чувствуете, как в грудях после чарки запекло...
— Да, мы чувствуем,— важным менторским тоном начинала она, когда он, наконец, захлебывался, — в отличие от некоторых. Да, мы по-своему смотрим на мир, и по-своему видим его. И это во сто крат ценнее всех твоих гаек и шпулек. И обезьяна может крутить станок, точить, пилить. Таскай туда и обратно. А ты попробуй воспринимать и видеть жизнь, как, например, Борька или Ева. Ты бы не пялился в телевизор, а почитал их стихи. Про себя я не буду говорить. Они поднимают проблемы, какие тебе и не снились. Это люди будущего. Тебе и твоему Димке и бутылка не помогает пару слов связать. Вам бы только свои луженые глотки продрать чем покрепче.
— Зато не ахаем. Ах, какое вино! Ах! Ах!..
Она не могла даже поругаться с ним нормально.
 * * *
Редактор районной газеты встретил её приветливо. Старше её на десяток лет, он, похоже, оставался с молодой хитринкой в глазах. Тем не менее. десятилетняя провинциальная жизнь припечатала его со всех сторон, начиная с обвисшего отяжелевшего тела и кончая синим костюмом в старческую белую полоску. И главное, местный говор насквозь пронизывал его обыденную да и деловую речь. К тому же от его незыблемого стиля работы, как с людьми, так и с материалом за версту несло глушью затерявшегося «меж проезжих дорог» городка.
Недели через две она познакомилась поближе со всеми работниками редакции. Идею всем вместе отметить её день рождения редактор одобрил. Традиции здесь не отличались оригинальностью. Пожилой фотограф Иванович объяснил ей в двух словах предполагаемый ход мероприятия. От нее требовалось «начало», от них — подарок. Дальше будет видно по ходу дела.
После «начала» некоторая скованность исчезла. Впрочем, поговорить всерьез можно было только с редактором.
— Пойми ты, Алла, — он впервые оставил официальное с отчеством обращение, — да меня с работы погонють, если мы начнем нашим дояркам да трактористам печатать... Кого, ты говоришь?..
— Дилана Томаса.
— У которого про кровать?..
Она снисходительно усмехнулась, продекламировала очень негромко маленький кусочек:
— «Не пылать на подушке, как море бездонной, где с ним обручилась, солнца желаньям...»
Редактор морщил лоб.
— Это же вершина мировой поэзии — Дилан Томас, — загорелась она, заметив его кривую ухмылку. — Пусть прочитает и задумается хоть один человек. Как вы здесь не понимаете...
— Почему только здесь? Мы и там не понимаем,— важно сказал Иванович. Она не отвечала на такие слова.
— Твои будем давать, не волнуйся. Есть же у тебя там о любви, про сосны, — редактор взял бутылку. — Вот за это давайте и выпьем. Да тише вы!.. вдруг спохватился он.— Поправьте занавеску. Ну, точно выгонють с работы.
Отмечали прямо в редакции — тесно уставленной столами комнате. Застлали стол чистой газетной бумагой и завалили его крупными кусками хлеба, наломанными тупым ржавым ножом, солеными огурцами, котлетами из главной районной столовой.
— Ну что, добавлять будем? — редактор посмотрел на часы.
— Конечно, — Иванович поднялся, потянулся за кепкой.
— Ух, съест женка, — редактор все поглядывал на часы. — Давайте быстрее. По рублю?..
— Что по рублю. По два с мужиков, — уверенно отозвался Иванович, ожидая, когда соберут оговоренную сумму. Он всегда сам ходил в магазин. Умел подобрать из небогатого ассортимента что-нибудь пригодное и для основного приема всем участникам, и для «шлифовки» любителям.
— Кто-то сказал: «Самое пьяное вино — вино молодости, вино любви»,— нараспев говорила она для самой себя, и ее сияющие глаза мягко глядели куда-то в пустоту.
Она ненадолго забывала об окружающих, громко добавляла:
— У нас вино послабее, потому мы не пьяны, потому мы достанем ещё... — и начинала помогать раскладывать оставшиеся огурцы, сметать крошки и огрызки.
— Ты говоришь, — начал ни с того ни с сего редактор, — стихи, эссе, верлибр... Твой тут напарник, который на курсах теперь, поехал в колхоз за материалом. Вот, вместе с Ивановичем, — он кивнул на пустой пока стул. — Нашли там старика-телятника, по каким-то там удоям, привесам отличившегося... Отличившегося!.. — посмаковал он слово. — Сняли его на фоне чистого неба и невинных теляток — там в этих коровниках чистого ничего больше нет — да и поместили на первую полосу к тридцатилетию победы. Через пару дней письма во все инстанции от местных жителей. Оказывается, благодушный любитель тёлочек матерым полицаем был в войну. Ну, конечно, свое отсидел... Чуть голову не снесли. А где было искать виноватого?.. Председатель не местный. Откуда ему знать, кто был кто. «Все смешалось в доме Облонских»... А ты говоришь, верлибр...
— Но нельзя же писать, — у неё округлились, повлажнели глаза,— вставало солнце, веял ветерок, Дуня бодро шла на ферму...
— Почему нельзя? — Иванович появился на пороге с потрепанным саквояжем.— Всё так и было: и солнце всходило, и ветер, и Авдотья на рысях к ферме пёрла...
Разговаривать здесь можно было только с редактором. Фотограф изрекает глупости, к тому же всегда с замысловатой ухмылкой, должной, по его мнению, означать небывалое хитроумие. А Галина вечно молчит, вечно занята, вечно стареет, хоть дальше и некуда. Им можно было только «заливать, компостировать мозги».
Через полчаса редактор вскочил и засобирался домой.
— Петр Анатольевич, куда вы? Всё же день рождения,— она со стаканом в руке направилась к нему.
Задержать не удалось. Он хватанул «на дорожку» и убежал.
— «Его ум брезглив к вину»,— несколько раз повторила она, но никто не отозвался. Разве кто из них читал Ахмадулину. Вряд ли Галина или Иванович вообще слышали такую фамилию.
Становилось скучно до невозможности.
 * * *
Ей повезло. Вернулся с курсов коллега. Был он на два года старше. Она смутно помнила его по университету. В первый же день они долго хохотали, вспоминая знакомых преподавателей с их странностями и всевозможные смешные происшествия, давно превратившиеся в легенды. Ему многое нравилось в ней, это она сразу заметила. Ему нравились её собственные стихи и все остальные. И несколько небрежные наряды, хотя и достаточно экстравагантные, и большие глаза, и круглые мягкие плечи, которые можно по-свойски крепко сжать руками. Нравились особенно остроумные ее замечания о фотокорре, редакторе, редакции, газете, народе, всём мире. Он был неугомонным: подмигивая, показывал из-под стола в зеленую фольгу обернутое горлышко. Мигом щелкал замком, прямо с редакторского стола хватал чинно стоящий у графина стакан, разливал сухое венгерское вино, пока никого не было. Да остальные и не пили непопулярную в провинции «кислятину».
После он с самым безмятежным видом препирался с редактором или третировал Ивановича. Тот с неисчезающей ухмылкой на лице не реагировал. Трудно было его изводить.
Она делилась с сотрудником своими планами.
— Жить в этой дыре, крапать нудные статейки, которые никому не надо — и воображать себя счастливым... Нет, издам сборник — только меня и видели здесь...
— Да, — соглашался он. Доставал сигарету, предварительно галантно предложив ей. — Но у меня другой путь. По лесенке, по ступенькам. Путь миллионов, одолевают который единицы.
— Можно и здесь делать вещи,— размышляла она, — можно перевернуть эту газетёнку с ног на голову. Да всё нельзя, всё не так, не поймут, не позволят...
Он хмелел на глазах.
— Зачем ее переворачивать, пусть катится по своей колее... к черту,— он придвигался поближе, сжимал ее плечи руками. — Нужно жить каждую минуту, нужны впечатления...
Она теряла мысль.
Через полгода как-то неожиданно он перебрался в редакцию соседней «районки». Она три дня не выходила на работу. Потом появилась чуть раздражительной, но по-прежнему энергичной, готовой к труду и веселью. Ни для кого в городке не было секретом, где она пропадала. Свадьбы и смерти, рождения и нерождения неофициально фиксировались с не меньшей достоверностью, чем во всех районных конторах вместе взятых.
Спустя месяц всё подзабылось. Разве что стала она реже забегать к девчатам в универмаг поболтать и узнать, что завезли новенькое.
 * * *
В колхоз она не захотела поехать из принципа.
Июнь выдался и жарким, и дождливым. По району трещали телефоны, носились на газиках люди, стучали по косам молотки.
Редакцию в полном составе мобилизовали «на сено».
— К чёрту ваш колхоз. Принципиально не хочу копаться в навозе. И так всё серо, нудно... Так хочется хоть немного пожить настоящей жизнью, оторваться от всего. А тут тебя рылом в навоз, — возмущалась она.
— А как это — настоящей жизнью?.. — задумался Анатольевич.
— Без этой вашей косьбы. Когда уж она кончится. Как она надоела. Куда-нибудь на Багамы, Гаваи... Море, пляжи, виски, красивые люди...
— Мужчины.
— Да, красивые мужчины, музыка, огни, яхты, паруса...
— И бездельничать?
— Почему? Описать потом всё до боли, до щемящей тоски. Чтоб последней забитой деревенской бабке стало тоскливо, что столько прошло мимо её.
— А я бы лучше в деревню: косу в руки да на лужок подальше от машин и людей, островов и кораблей. Да и работать, не надрываясь, все лето. Стоги класть. Кстати, хорошо умею. Не надо мне ни музыки, ни стихов. И газета не нужна. Сам Толстой хуже писал, чем его старик косил. А я тут подвизаюсь косьбу описывать.
— Так в чем дело? Давай, конкуренции нет. Не Багамы, — она начала улыбаться.
— Конкуренция есть на мое место. Не тебя имею в виду, но лучше на этом месте пусть будет человек, мечтающий покосить, чем — попасть в область или... поехать на Багамы. Не кривись, не кривись, — он замахал рукой, не дал ей сказать.— Не веришь. Хорошо. Объясню по-другому. Почему лично я не рвусь на постоянную косьбу? Потому, что эти косцы — из «побежденных». А сеном да молоком распоряжаются другие – «победители». Это они звонят по телефонам, ездят на машинах и тому подобное. Кстати, и поучают, как косить. И как землю уродовать. Так вот, приобщение, хотя бы ничтожное, к «победителям» и не пускает обратно, к «побежденным». — Он остановился, через секунду продолжил спокойнее: — Брось ты всё, Алла, едем. Повеселимся не хуже чем на Багамах. Иванович все организует. Скинемся по трешке, можно по пятерке.
— А вообще верно,— согласилась она. — Давно я не сидела возле костра на бережку. Это мысль. Едем!..— Она взмахнула руками и попыталась в узком проходе между столов сделать какое-то танцевальное движение. — По сколько сбрасываемся?
— С тебя три,— сказал Иванович, — с мужиков по пять.
— Ладно уж. Не будем мелочиться. Что ж мне, отмерять потом свою часть и ни на грамм больше. Как все.
 
* * *

Расположились и в самом деле на бережку. Их привезли на ночлег в деревню, где за околицей замысловато извивалась речка. Гуси изрядно подпортили берега, но всё же нашли более менее чистый бугорок у воды, положили на близкое дно бутылки и разожгли костер. Она долго не подходила к огню, не помогала раскладывать продукты. Ходила, согнувшись, по расширяющемуся кругу и щепочкой отбрасывала гусиный помет.
Когда она наконец уселась, всё было готово. Иванович начал разливать по кружкам.
«Свежеоткованное» красное солнце остывало, приткнувшись к росистой земле. Не шевелились листья на ольхах, неровно выстроившихся вдоль речки. Комары, которых она так опасалась, не появлялись. То ли последние сухие жаркие дни заставили их искать более гнилые места, то ли всеобщая химизация подкосила их поголовье.
— Ну, давайте, — Иванович поднял кружку, — вздрогнем!
— Давайте, давайте, — Анатольевич, потирая руки, прицеливался к маринованному огурцу. — За что пьем?.. Предлагаю за наш праздник сегодняшний, неожиданный, за эту благодать. А что?.. Тепло, хорошо... Запахи, — он направил нос в сторону ближайшей ольхи.
— Так работать можно, — Иванович выпил, шумно выдохнул и потянулся к любимой кильке в томате. — Оклад идёт, на пол-выпивки тут заработаем, не перетруждаясь. Жалко, один день всего… Ну, что ты, Алла, ее греешь? Пей. Давай, давай...
Она не отвечала. Смотрела на удивительное, не слепящее, не греющее солнце, как будто состарившееся и никому не нужное; на такую нежную щеточку зеленой, подстриженной гусями травы; на ольху, у которой теперь, в середине лета, многие листы сморщились, почернели и держались до первого ветра. Первый комар с тончайшим писком завис над ее коленом… Было так покойно, хорошо. Хотелось полететь. Нет, не так, как Маргарита, а просто: подлететь и погладить листья на макушке дерева, потом уменьшиться до размеров комара и запустить с ним наперегонки. Или, как у поэта, подлететь к солнцу и долго перекликаться с ним, таким могучим, всё видящим и понимающим.
— «И поцелуя звонким серебром глушил косноязычие свое», как говорят поэты, — она потянулась чокаться.
— Мы уже, — Анатольевич помахал пустой кружкой.
— Целуй, целуй, глуши, — говорил одобрительно Иванович, пока она пила.
 
* * *

В темноте слабо тлели угли костра. Ветерок шуршал невидимыми ольхами. Звезд не было. Видимо, находила в темноте туча. Но на севере, где сходилась в июньскую пору заря с зарей, небо слабо светилось узкой полосой. Анатольевич, облокотившись на смятую сумку, молчал. Галина давно ушла. Иванович, поругивая пустые бутылки и грязные консервные банки, собирал потихоньку ножи и кружки.
Она не знала усталости, хотя только что выламывала шейк и читала тёмной ночи стихи, и подпевала Ивановичу «Варяга», и спорила о чем-то с редактором, и бегала провожать Галину. Теперь она стояла на коленях перед остатками мокрых изорванных газет с кружкой и уговаривала Ивановича:
— Еще одна должна быть. Ты посмотри...
— Хватит... хватит… — вставлял он свои ответы в несмолкаемое ворчание.
— Иванович, не мелочись. Сейчас начальника разбудим и пойдём. Эй, начальник, вставай, — она тянула в его сторону пустую кружку. — Дёрни. Ин вино веритас!
— Ладно уж, на, — Иванович откуда-то из темноты достал бутылку, заметную только по белой жестяной пробке.
— О! Иванович, дорогой, золотой ты наш человек. Будем веселиться. Гаудэамус! Ин вино веритас... она зубами потянула пробку. — А ты, Брут? — толкнула Анатольевича и не стала ждать ответа. — Нет, тут надо стихами, стихами, стихами... На время наливания её зациклило, как испорченную пластинку. — Не помню, не помню для случая, — она раскачивалась и потирала лоб рукой, держащей бутылку.
Иванович забрал бутылку, плеснул себе пару «булей», нехотя выпил и начал искать пробку.
— Не помню, не знаю, ин вино веритас, плюю на мраморную слизь, ин вино...— продолжала повторять она.
Когда начала шириться светлая полоска на востоке, редактор совсем трезвым голосом ругал Ивановича:
— Не мог припрятать. Куда теперь? Что с ней делать? Еще загнётся. Алла, пойдем, вставай, — он тряс ее, а она переваливала голову с боку на бок и твердила:
— Сейчас, сейчас...
— Ничего, она блеванула, оклемается, — Иванович широко зевнул.— Кто же знал? Всё носилась, а потом и подкосилась.
Назавтра до автобуса она не показывалась никому на глаза. Анатольевич сам вёл учет рабочих рук и норм выработки — нужные цифры он проставил всем.
 
* * *

Прошло несколько лет.
Редактор сидел за своим столом совершенно неподвижный, завороженный неспешной речью Ивановича.
— Всё, как и говорили. Сам видел. Работает она свинаркой. Деревня дворов на пять. Муж какой-то. Тоже забулдыга. Старший ребенок по-прежнему у стариков, а пару младших позабирали в спецдома. Дебилы. Бабы на ферме рассказывали, что если не крепко под мухой да начнёт говорить — заслушаешься. Не узнала меня. Или вид сделала. А сама не сильно изменилась. Глазищами своими большими так и крутит. Одета, правда, как раз к свиньям. Да, а было время... Я чувствовал — добром не кончится...
Редактор не воспринимал уже слов, но они своим мерным журчанием заставляли его не двигаться.
Он думал, что, действительно, было время, когда они пили вместе, и он сам наливал ей и уговаривал выпить.
«Нельзя было делать этого. Нельзя!..— думал он. — Вот и оказался теперь с рыльцем в пушку... А что надо было делать? Идти с ней сажать деревья...» — он посмотрел на заросший бурьяном склон пригорка за окном. Иногда он думал, глядя на него, что вот пришли бы пионеры весной да засадили эту заваленную хламом отвратную землю деревцами. И ему надо было загореться тогда, организовать что-нибудь, привлечь её. Он должен был это сделать, как начальник, как старший, как опытнейший. Но он остался в общей струе, не вырвался, не загорелся.
«Ну и чёрт с ним, что не вырвался, — равнодушно заключил он и начал без смысла перекладывать в папке листы с красочными штампами вверху и без них. — Я давно на себе крест поставил. Я сам ждал... — он приостановился, хотел мысленно добавить «жду» и не добавил. — Ждал, что вот придёт кто-то: молодая, красивая, талантливая и поведёт деревья сажать, и всяких Томасов начнём печатать в районке. Оживём, зашевелимся. А она какую-то... — он хотел вспомнить что-нибудь из её или чужих стихов, которые она часто повторяла, и не смог, — галиматью несла да рвалась уехать. Окажись она и в самом деле Евтушенком, мигом бы умчалась и про нас забыла бы навсегда. А я, видите ли, должен... — он стал тяжело дышать, — спасать, развлекать, организовывать...» – он бросил папку в ящик.
Иванович поднял голову.
— Что, опять какое распоряжение?
— Ага, — подумав, лениво ответил редактор,— пишут всё, присылают, организовывают, учат, развлекают, одним словом...
Иванович согласно кивал головой.