Тайные тропы истории. Костёр Монсегюра

16 марта 1244 года

Замок Монсегюр, Лангедок, Франция

Граф Вальтер фон Шёнинг сказал чистую правду – он действительно был непосредственным свидетелем и сдачи Монсегюра, и последовавшего за ним Великого Аутодафе.

И активным участником всех предшествующих событий в течение аж целых тридцати пяти лет. С 1209 года, когда Папа Римский Иннокентий III (один из величайших понтификов за всю историю Церкви) специальной буллой призвал к крестовому походу против еретиков-катаров. Самой что ни на есть экзистенциальной угрозы не только христианской Церкви, но и всей христианской цивилизации. И потому всей человеческой цивилизации.

Настоящего имени графа (который в то время никаким графом ещё не был), из людей не знал никто. Знали несколько не-совсем-людей и несколько совсем-не-людей (понятно, что практически никто из людей того времени и не подозревал о существовании ни первых, ни вторых). Крайне немногочисленные исключения имели место быть, но они лишь подтверждали это правило.

Тем, с кем графу приходилось иметь место по службе (официально службе Святой Римско-Католической Церкви – а на самом деле не только и не столько ей) он был известен под именем отца Антонио.

Легата Его Святейшества Папы Римского Иннокентия IV. Отец Антонио считал глубоко символичным тот факт, что крестовый поход (точнее даже, крестовую войну) против еретиков-катаров, самых настоящих волков в овечьих шкурах начал один Иннокентий (Третий), а закончил другой Иннокентий (Четвёртый).

Кстати, Иннокентий IV тоже не знал настоящего имени графа – он унаследовал этого оперативника от своего предшественника (Целестина IV), который во всех бумагах упоминал его только и исключительно как «отца Антония». Как это делали все без исключения его предшественники – даже первый римский епископ (Святой Пётр) не знал настоящего имени этого человека.

А если бы узнал, то очень сильно удивился бы. Ибо у «отца Антонио» было совсем не христианское имя – Луций Корнелий Пулл. И, скажем так, не совсем христианское занятие (точнее, совсем не христианское, если соотносить его с Нагорной Проповедью Спасителя и Господа нашего Иисуса Христа).

Луций Корнелий Пулл был руководителем Тайной Инквизиции, которая появилась на свет в первые же годы существования человеческой цивилизации. И занималась выявлением и ликвидацией демонических экзистенциальных угроз нашему миру. Не позволяя Слугам Дьявола (официально именуемым нефилимами) превратить нашу планету в самый настоящий Ад.

Именно такой угрозой – самой опасной со времён гонений на христианство при императоре Диоклетиане – были катары. С которыми чуть более двух недель назад было официально покончено.

Пятнадцать дней назад, первого марта 1244 года отец Антонио, действуя от имени и по поручению Его Святейшества, своей властью папского легата утвердил условия капитуляции последнего прибежища еретиков – замка (на самом деле, не более чем укреплённой деревни) Монсегюр.

Которая, однако, была настолько хорошо укреплена, что продержалась более девяти месяцев, хотя осаждавшие превосходили числом защитников Монсегюра по самым скромным подсчётам, в двадцать (!) раз. А то и во все сто – если считать только официально носивших оружие защитников замка…

Храбрость, воинская доблесть, и воинское умение осаждённых настолько впечатлили осаждающих, что и легат, и светские командиры крестоносцев (осада Монсегюра была де-факто частью крестового похода против еретиков), что они единодушно выдвинули просто необычайно, невероятно щедрые условия капитуляции. Которые, разумеется, были немедленно – и с искренней благодарностью – приняты.

Согласно этим условиям, военные действия прекращаются немедленно. Защитники Монсегюра должны немедленно освободить заложников, однако сами могут находиться в крепости ещё пятнадцать дней. Всё это время осаждающие будут оставаться вне стен укреплённого пункта.

Последнее было не столько требованием, сколько просьбой осаждённых, которую осаждающие после некоторого колебания решили удовлетворить. Ибо деваться защитникам всё равно было некуда, а после девяти месяцев осады лишние две недели, как говорится, погоды не делали.

Защитникам прощаются все преступления, включая так называемое «авиньонетское дело». Воины могут уйти куда им заблагорассудится, взяв оружие и вещи, однако предварительно исповедавшись и получив отпущение грехов у уполномоченного легатом священника.

На них будет наложено самая легкая (по сути, чисто формальная) епитимья. Все остальные, находящиеся в крепости, тоже будут отпущены на свободу и подвергнутся легкому церковному наказанию (епитимье), если отрекутся от ереси и покаются перед инквизицией.

Те же, кто не отречется, будут сожжены заживо, как нераскаявшиеся еретики (здесь никакие компромиссы были, разумеется, невозможны). Ну, а «укреплённый пункт Монсегюр» переходит во владение короля и Церкви.

Самые жаркие споры между руководителями крестоносцев возникли (предсказуемо) вокруг «амнистии по авиньонетскому делу». Ибо уж очень громким, скандальным и кровавым было это дело.

Почти два года назад граф Раймунд VII Тулузский (редкостный отморозок даже по лихим лангедокским меркам) организовал полную физическую ликвидацию ненавидимого чуть более, чем всеми в Лангедоке «странствующего трибунала» Святой Инквизиции, находившегося тогда в городе Авиньоне.

Надеясь, что это послужит сигналом к всеобщему восстанию и, таким образом, позволит графу чужими руками сбросить с себя ярмо крайне невыгодного для него (и это ещё очень мягко сказано) Парижского мирного договора, которым завершилась предыдущая альбигойская война.

Инквизиторы были зверски убиты, их реестры уничтожены, а население чуть ли не поголовно взялось за оружие. Нарисовались и могущественные союзники Раймонда – граф де ла Марш и (внимание) король Англии.

Однако Провидение в очередной раз оказалось на стороне французского короля Людовика IX (недаром получившего прозвище Святой). Коалиция тулузского графа потерпела поражение, восстание было подавлено… и вот теперь пал последний оплот противников французской короны.

Понятно, что в Авиньоне было совершено просто чудовищное преступление (и со светской, и с церковной точек зрения). Преступление, которое заслуживало самого сурового (и даже жестокого) наказания.

Однако после жарких споров, командование крестоносцев приняло решение преступников простить. Ибо альтернативой был штурм Монсегюра, причём штурм донельзя кровавый, учитывая фанатизм и ожесточённость осаждённых.

Иными словами, за правосудие пришлось бы заплатить таким количеством жизней и крови Воинов Христовых, что… в общем, цена была бы категорически неприемлемой. В частности, для легата Его Святейшества – и потому для самого Викария Христа.

Пятнадцать дней обе стороны оставались на своих позициях, не пытаясь ни бежать (это, разумеется, относилось лишь к осаждённым), ни нападать (а вот это уже относилось и к тем, и к другим).

Сыгравшую решающую роль в победе осаждавших знаменитую катапульту епископа (и по совместительству блестящего инженера) Дюрана демонтировали, часовые больше не вышагивали по земляному валу, и солдатам не надо было все время находиться в боевой готовности.

Последние дни свободы Монсегюр прожил мирно — если можно назвать миром ожидание разлуки (а для многих – и добровольной жуткой огненной смерти) под неусыпным наблюдением неприятеля с башни всего в ста метрах от укреплённого пункта (замком это нельзя было назвать даже при очень развитом воображении).

Двести двадцать семь еретиков (называвших себя Добрыми Мужчинами и Добрыми Женщинами) заявили об отказе отречься от своей веры и готовности взойти на костёр. До окончания перемирия к ним присоединились ещё семнадцать – одиннадцать мужчин (все рыцари или сержанты) и шесть женщин.

Все эти солдаты «армии еретиков» могли покинуть замок с воинскими почестями и с гордо поднятой головой, но они предпочли, чтобы их согнали, как скотину, в загон и заживо сожгли бок о бок с наставниками по вере.

Религиозный фанатизм (любого рода) был в то время обычным делом, поэтому это никого из крестоносцев не удивило. Они и сами были такими же по духу – и потому в подобной ситуации сделали бы точно такой же выбор.

Как только истек срок перемирия, королевский сенешаль (прокурор) и его рыцари в сопровождении церковных властей появились у ворот замка. Епископ Нарбоннский незадолго до этого отбыл восвояси (у него не было ни малейшего желания присутствовать при кошмарной массовой казни).

Поэтому Церковь представляли епископ Альби, инквизиторы брат Ферье и брат Дюранти… и папский легат отец Антонио (который имел право отдавать приказы и первому, и второму, и третьему).

Несмотря на то, что еретики уже объявили о своём твёрдом решении взойти на костёр, но не отказаться от своей веры, правила инквизиционного трибунала требовали предпринять последнюю попытку убедить их отказаться от заблуждений и обратиться в истинную (то есть, католическую) веру.

Безрезультатно. Ни один из катаров не отрёкся от своей веры. Хуже того, к фанатикам присоединились ещё двое, которые отказались от исповеди, покаяния и отпущения грехов.

Утром 16 марта скорбная процессия приговорённых к смерти – почти двести пятьдесят человек – покинула стены Монсегюра и начала осторожно спускаться по юго-западному склону. Направляясь на большую поляну метрах в двухстах от стен Монсегюра, которую впоследствии окрестили «полем сожжённых».

Во главе группы приговоренных (положение обязывает) шел катарский епископ Бертран Марти. Шли абсолютно добровольно и свободно – никто их не сковывал цепью, не пинал и не подгонял. Королевские солдаты их только сопровождали.

Для казни еретиков было всё готово – в то время как наверху «совершенные» (еретики-катары) готовились к смерти и прощались с друзьями, несколько десятков солдат и сержантов французской армии была занята последней работой.

Надо было обеспечить надлежащий костер для сожжения двухсот пятидесяти человек. Из кольев и соломы соорудили палисад, чтобы огородить место казни. 

Землю внутри палисада покрыли вязанками хвороста и соломы, которые обильно полили древесной смолой, поскольку весной дерево еще сырое и плохо горит. Обычно сжигали, предварительно привязав к деревянному столбу, но для такого количества приговорённых это было, разумеется, нереально.

Поэтому их просто загнали в палисад… впрочем, «загнали» – не совсем правильное слово. Точнее, совсем неправильное, ибо приговорённые (на самом деле, приговорившие сами себя) совершенно добровольно перелезали через изгородь. Внутрь внесли (или ввели) только больных и раненых, кто мог передвигаться с большим трудом (или вовсе не мог передвигаться).

По приказу отца Антонио, осуждённым (точнее, по сути, фанатикам-самоубийцам) дали время соединиться с родными и близкими, чтобы умереть обнявшись или взявшись за руки.

Хозяйка Монсегюра умерла рядом с матерью и парализованной дочкой, а жены сержантов — рядом с мужьями. Катарский епископ успел среди стонов раненых, лязга оружия, криков палачей, разжигавших костер, и заунывного пения монахов обратиться к своей пастве с последним словом.

Последнюю проповедь еретика королевские палачи безжалостно прервали, забросав палисад заблаговременно зажжёнными факелами. За несколько часов двести осуждённых превратились в груду почерневших, окровавленных тел, все еще прижимавшихся друг к другу.

Над долиной и Монсегюром плыл жуткий запах горелого мяса. Защитникам, оставшимся в замке, сверху было видно, как занялось и росло пламя костра, и клубы черного дыма покрыли гору.

По мере того, как уменьшалось пламя, едкий, тошнотворный дым сгущался. К ночи пламя стало медленно угасать. Рассыпавшиеся по горе королевские солдаты, сержанты и офицеры, сидя у костров возле палаток (ибо март), наблюдали жутковатые красные сполохи, пробивавшиеся сквозь отвратительный дым.

Видел их и Луций Корнелий Пулл. Дождавшись, пока погаснет последний огонь, он поднялся и пробормотал себе под нос

«Не так всё это должно было закончиться, совсем не так…»

И отправился в свою отдельную палатку спать. Чтобы на рассвете направиться в Монсегюр в поисках «сокровища катаров». Не сомневаясь, что вероятность того, что «сокровище» всё ещё находится в замке, равна нулю.

И что вся эта история ещё выйдет не только католической Церкви, но и вообще всему человечеству тем ещё боком…