Сквозь зубы

Это была измена нашему общему делу: он, мой зуб, предал меня и своих однокоренных товарищей. В моём лице он имел надёжное пристанище, я регулярно его чистил, ополаскивал и оберегал от кариеса. Он не знал табачного дыма, не встречался с кастетом, и его соседи-сослуживцы честно делили с ним общие тяготы. Когда что-то срочно требовалось раскусить, перетереть или слупить всухомятку, все работали сообща.

И теперь, вместо благодарности, он начал ныть и проситься вон из строя.

Было невыносимо больно. Но не в моих привычках сдаваться врачам по капризу какого-то организма, да и стыдно ремонтировать зубы, когда в родном городе полно неремонтированных дорог. Тем более что по деньгам оно примерно одинаково.

Но пришёл день, когда зубная боль впервые одолела таблетки, и пришла ночь. Спать мешали собственные стоны, и я принялся ждать утра – так девушка ждёт свой первый поцелуй, солдат – свой первый бой.

Солнце ещё не встало, а я уже дежурил у дверей клиники, прилепившись опухшей щекой к холодному стеклу.

Врач оказался милейшим человеком – ах, если бы не его профессия! Мы с ним обсудили эпоху, когда зубы лечили выдёргиванием, а в качестве анестезии широко применялся обморок. В те времена западные зубные феи не могли проникнуть сквозь железный занавес, и поэтому мы прятали под подушки не первые молочные зубы, а самое дорогое. У кого что, а у меня там лежал настоящий пистолет. Деревянный.

– Расслабьтесь и устраивайтесь поудобней в кресле, – услышал я и испугался. Зачем же так душевно? У меня трусливый организм. Он сжимается при всякой угрозе насилия, а тут – опасная вежливость и врач весь в белом. Вылитый архангел.

И, как каждый трус, я всегда первым делаю шаг вперёд, потому что больше всего боюсь, что меня заподозрят в трусости.

– Доктор, – шагнул я к двери, – у меня уже всё прошло, я потом приду.

– Постойте, голубчик. Откройте рот. Послушайте, а никуда вы не пойдёте, и знаете почему? Нет, не вздумайте отвечать, палец мне прикусите.

Я с детства не доверял обезболиванию, с тех пор как сильно навернулся с велосипеда. Мама обезболивала так: «У кошки боли, у собачки боли, а у тебя – не боли». В тот раз это не сработало – почему должно сработать сейчас?

Шприц с хрустом вошёл в десну, и я пожалел, что родился человеком, а не акулой, у которой зубы постоянно растут и меняются. Заболел какой-нибудь зуб – выплюнул и поплыл дальше.

Но, чу, мой организм замер, он прислушивался к своим ощущениям. Организм не мог поверить, что его сверлят, терзают, дёргают за живое, а ему не больно. Он страдал от безболезненной пытки.

Хуже всего было, когда врач менял инструмент: только поверишь, что сверло не больно, а тут крючок или щипчики, и опять привыкать.

Мозг имел собственное представление о боли. И пусть у него не было глаз, он видел: во рту шла резня.

Впору было задаться вопросом: кто управляет? В прошлой жизни, до зубного, тело и мозг нисколько не сомневались, что каждый из них и есть Борис, но сегодня впервые заговорили друг с другом.

– Борис, – представился организм, – твоё тело.

– Борис, – прозвучало в ответ, – твой мозг.

Помолчали.

– Теоретически нас можно разделить, – сказал мозг. – При этом ты, тело, пойдёшь на запчасти, а я буду питаться по трубкам.

– Коллега, ты про фантомные боли слышал? – возразило тело. – Захочется почесаться или женщину, звони. В трубку свою и звони. По мне, так нам делить нечего, столько лет прожили душа в душу.

– А помнишь, мы тонули в Греции, попали в тягун, кругом волны и берега не видно? Ты уже захлёбывалось, а я настаивал – гребок, ещё один и ещё… А там и пляж показался. Ты, как отдышалось, своей силой воли загордилось. Напрасно. Я и есть наша сила и воля. В молодости, когда нас трамваем сбило, это ты, тело, поскользнулось в луже, да только и успело подняться, чтобы встретить трамвай всей грудью. Меня тогда так швырнуло – прямо дух вон. Классическое сотрясение мозга. Мне и сейчас кажется, что я в тот момент умер и очнулся уже в следующей жизни…

– …Да, чтобы начать с того же места – под трамваем. Соглашусь с тобой, мозг, неловко вышло, мне до сих пор стыдно. И больно. Я ведь помню, как лежало тогда на мокрых рельсах. Было не страшно, было тихо. Чьи-то ноги, много ног – меня тащили. Я впервые почувствовало, что совсем одно. Без тебя. После той травмы я уволилось из проектного бюро и стало работать на себя. Прости, трудно привыкнуть говорить о себе – «мы».

– Ладно, тело, не извиняйся. Но смотри: прошёл час, скоро отпустит заморозка, и врач попросит закрыть рот. Мы с тобой ещё встретимся?

– Ну, вот и всё, – врач устало улыбнулся под маской. – Зуб решил остаться, теперь наблюдайте за ним, ухаживайте и не ругайте сильно. Он ещё послужит. И вот что, – врач сбросил халат и шевельнул крыльями, – я позволил себе заглянуть немного глубже. Душа тут есть. Но эти двое ей слова не дают.

Я решился спросить сам:

– Душа, ты нас слышишь? Или сквозь зубы – не очень?

– Слышу. Борис, – представилась душа. – И спасибо, доктор, за заступничество, но… мы все трое – друзья. Вы же знаете, у нас с телом задачи не всегда совпадают. Оно хорошее, просто моё мнение ему неинтересно. А мозг, он тоже милый, всё время мне объясняет и объясняет.

– Ну, душа моя, – сказал архангел, – придёт день: тело изменит, мозг ослабнет. Тебе за всё отвечать.

– Помню, мне не впервой.