Марк Гройсер

Он прилетел в аэропорт Орли ночным рейсом. Летел в эконом-классе, потому что в бизнес или каком другом не летал никогда.
Паспортный и таможенный контроль он прошёл быстро, даже очень быстро. Уже в самолёте занял своё место у окна и просидел так до самой посадки. Одет этот пассажир был весьма скромно, если не сказать бедно. Может, поэтому на таможенном контроле и потом, уже в самолёте, никто не обратил внимания на этого стареющего мужчину, одинокого, судя по его плохо выстиранной рубашке и нелепой, мятой шляпе, примерно такого же возраста, как и её носитель.
Но как только неприметный человек вышел из самолёта и ступил на землю Франции, всё разом изменилось.
К нему тут же подскочили четверо амбалов, на которых одинаковые костюмы смотрелись так же, как седло на корове.
— Вы Марк Гройсер? — спросил один из подлетевших к нему амбалов в штатском.
— Я, — осматривая подскочивших недоверчивым взглядом, ответил неприметный пассажир. — А в чём, собственно, дело?
— Вам следует пройти с нами, — тоном, не допускавшим возражений, сказал, видимо, главный из них. — Там вам всё объяснят.
— «Там» — это где?
Вместо ответа амбалы набросились на него, скрутили и застегнули наручники на запястьях завернутых за спину рук.
В таком жалком виде его затолкали в машину без номеров и опознавательных знаков.
Спустя минуты три в таком же положении потащили по длинному коридору и, наконец, затолкнули в одну из комнат, где грубо усадили на неудобный металлический стул.
Человек за столом напротив долго смотрел на него особенным взглядом, в котором выражалась не то смертельная обида, не то обвинение в смертном грехе. А может, то и другое вместе.
— Имя-фамилия! — спросил сидевший за столом, сверля взглядом Марка.
— Я уже отвечал на этот вопрос. Марк Гройсер. Это я, — уточнил Марк. — Позвольте узнать, чем обязан такому «тёплому приёму»? И вообще, где я?
— Вы задержаны по запросу Интерпола и Транснационального картеля по борьбе с терроризмом, а находитесь в отделе контртеррористических операций нашей страны.
— Вы уверены, что здесь нет никакой ошибки? Ещё вчера, перед вылетом, мною абсолютно никто не интересовался.
— Вы пишете? — спросил сидевший за столом грозного вида человек, хмуря брови и не обращая никакого внимания на вопрос задержанного.
— Я не употребляю наркотики, у меня нет при себе оружия или запрещённых веществ. Я думаю, это чудовищное недоразумение…
— Отвечайте на вопрос! — как бульдог рявкнул из-за стола хозяин кабинета.
— Да. Но какое отношение это имеет к террору?
— Прямое!
— То есть вы теперь хватаете всех пишущих по обвинению в терроризме и тащите сюда?
— Не всех. Не делайте из нас идиотов! Есть пишущие, которых награждают разными престижными премиями. Есть маргиналы, которых никто не читает. Есть обычные графоманы. Но вы — случай особенный!
— Чем же я так вас прогневал? Ведь я отношусь скорее к маргиналам. Все мои сочинения отвергнуты издателями. Меня почти нигде не печатают…
— Однако вы успели натворить бед не тем, что писали, а именно тем, что не писали! И этого хватит на десять пожизненных!
— Как такое возможно?
Собеседник Марка открыл ноутбук и развернул его экраном к задержанному.
— Полюбуйтесь! Это сообщение нашего агента в Грузии. На вопрос о том, чью сторону вы придерживаетесь в грузино-абхазском конфликте, вы ответили, что вам это… «неинтересно».
— Да, именно так я и ответил.
— То есть вы признаёте?
— Что я должен признавать и какое отношение имею к этому конфликту?
— То же самое, находясь в Азербайджане, — продолжал допрос следователь, вскакивая из-за стола. — Вы ответили по вопросу о Нагорном Карабахе.
— Да. Но что с того? Мне это действительно неинтересно.
— А что вы заявили в связи с выборами в Молдавии?
— То же самое — мне абсолютно всё равно, кто там победит. Ведь кто бы ни победил на выборах, народу от этого лучше не станет. То же и с войнами — народ страдает, а бенефициарами становятся всегда одни и те же.
— Замолчите! — рявкнул следователь, снова усаживаясь в своё начальническое кресло. — Вы уехали из Израиля, жили в куче стран и нигде не могли ужиться. Потому что везде говорите одно и то же: «мне это неинтересно» или ещё грубее.
— Объясните же наконец, в чём проблема?
— Проблема в том, что вы подстрекаете народ на всё забить!
— Я никого не подстрекаю!
— Ещё как подстрекаете! Если всем станет всё равно, экономика рухнет! Завтра президент откроет Ормузский пролив, а никто не побежит за дешёвым бензином. Что тогда? Вы вообще представляете себе последствия?
— Не представляю.
— Вот! Именно этого мы и опасаемся! А если вдруг никто не придёт на выборы?
— Так ведь всё равно выберут тех же, — как-то печально, со вздохом произнёс Марк. — Так в чём разница?
— Для вас — никакой разницы нет. Но учтите: незнание закона не освобождает от ответственности за его нарушение!
— Какого закона?
— Об уважении к системе.
— Есть такой закон?
— Нет. Но почитать и жить по нему — вы обязаны! Все обязаны. Иначе это уже явное недоверие к системе, которое относится к особо тяжким преступлениям. Вы можете думать что угодно, но говорить и делать всё следует правильно.
— Ну и делайте. Что у вас конкретно есть против меня, кроме доносов нескольких ваших агентов?
— Поджёг государственных архивов — ваших рук дело?
— Моих?!
— Не отпирайтесь! У нас есть свидетели, которые видели, как вы поджигали свою рукопись на крыше небоскрёба в Нью-Йорке!
— Да, и что с того? Моя рукопись, что хочу, то с ней и делаю. Частную собственность никто не отменял.
— Но зачем вы бросили зажжённую рукопись вниз?
— А куда мне было её бросать? Не на крышу же и не себе в карман класть.
— А вы знаете, что горящие листы подожгли центр Нью-Йорка, в результате чего сгорел не только архив, но и биржа, редакции крупнейших газет. Манхэттен выгорел! И всему виной — вы! Вы хуже Гитлера!
— Вы хотите сказать, что Гитлер лучше меня?
— Я этого не говорил!
— А я думаю, что вы именно это хотели сказать!
— Хватит поясничать!
Следователь посмотрел на своих помощников, а те — на Марка. Марк съёжился, уверенный, что сейчас его будут бить. Но до побоев дело в этот раз не дошло.
— Кто ваши сообщники? — спросил следователь, буравя Марка взглядом.
— Вы о сценаристе и перформансере? Но они такие же безработные, как и я.
— Это вы будете рассказывать уже не мне. Как вы оказались на крыше?
— Понимаете, крыша — это сейчас самое дешёвое из всего, что есть. Чем выше этаж — тем дешевле можно арендовать жильё. Всё селебрити ушло под землю. Из-за этих беспилотников и ракет, мать их, безопаснее всего под землёй. И чем больше у тебя денег, тем глубже ты в эту землю зарываешься.
— Отвечайте на вопрос!
— Я и говорю, у нас денег нет. От велфера — одно название. Вот мы и решили: раз на крыше никто не живёт, поселимся мы. Это ведь лучше, чем бомжатники в парках и скверах. Правда, подниматься тяжело — с чёрного входа, никто ведь нас не пустит зайти с парадного. Но зато какой вид открывается сверху! И всё это — почти даром! Нужно только отслеживать беспилотники, воздушные шары и дирижабли, если таковые появятся. Вы не представляете, какое вдохновение я испытываю там, наверху!
— Так вы забрались на крышу за вдохновением? — с издёвкой спросил следователь. — А может, для выполнения мега-терракта? Зачем вы подожгли свой роман?!
— Это не моя идея! — пытался защищаться задержанный.
— А чья?
— Как-то раз у нас с режиссёром вышел спор. Я придерживался известной версии о том, что рукописи не горят и даже однажды могут понадобиться. Кому-нибудь. А мой оппонент утверждал как раз обратное — что ценность может иметь только та рукопись, которая способна гореть. Аргумент его был прост: говно может летать, если, к примеру, с самолёта, но гореть — точно не может. Гореть может только рукопись. И тут встрял этот перформансер, который вечно что-то придумывает. Его за это и повыгоняли отовсюду. Короче, он предложил проверить. Если загорится — значит, я написал стоящую вещь. А если нет, значит — говно.
— И вы решили поджечь рукопись?
— Да, но, честно вам скажу, никто из нас не ожидал такого эффекта.
— Вы себе представляете, что станет с миром, если все графоманы начнут жечь свои рукописи? Тогда и ядерной войны не понадобится.
— Да успокойтесь вы, — даже как-то миролюбиво сказал Марк. — У них точно ничего не загорится, — добавил он задумчиво. — Извините, а можно снять с меня наручники? И это… очень хочется в туалет и… покурить. Я даже не могу с уверенностью сказать, чего больше.
Следователь долго смотрел на него, потом спросил уже как-то потерянно:
— Вы — сумасшедший?
— Не знаю, — попытался пожать плечами Марк. — А вы?
Больше Марка никто не видел. О нём говорили разное: что его держат в какой-то тайной тюрьме, а кто-то утверждал, что Марка отправили в психиатрическую клинику и даже сдали на опыты.
Однако эти разговоры быстро сошли на нет и о нём забыли.