Гротвинский эксперимент. Глава 29

ГЛАВА 29
Лушин вошёл в свою четырёхкомнатную квартиру и устало опустился на стул в прихожей. Скрипнула половица — та самая, что давно просила ремонта, да всё руки не доходили. Из кухни появилась жена Валя, в простом ситцевом платье, с закатанными рукавами и с той особой, тихой добротой во взгляде, которая всегда была ей присуща. Она работала терапевтом в городской поликлинике и каждый день видела столько чужой боли, что дома старалась думать только о хорошем.
Из гостиной доносились звонкие голоса, топот, смех — и от этого шума в груди у Лушина что то благодарно шевельнулось.
— У Павлика гости? — тихо спросил Владимир, не поднимая глаз, чтобы жена не заметила, как сильно он вымотался.
— Да, Оля Воронина да Игорь Синеоков. Режутся в «Денди», никак не могу их к урокам усадить. Сказать, чтоб не так громко себя вели? — спросила Валя, подходя и целуя мужа в щёку — в этот поцелуй она вложила всё своё беспокойство о нём.
Владимир слабо улыбнулся:
— Нет, не надо. Пусть играют. Слышать их — в удовольствие. В нашем детстве таких развлечений не было. Мы с тобой в основном дрались с соседскими детьми да голубей гоняли.
— Как скажешь! — произнесла Валентина, но глаза её не отпускали его лица, всматривались, ловили каждую тень. И, не удержавшись, спросила с тревогой, почти шёпотом:
— Тебе что то нехорошо? Хочешь, я укол сделаю?
Он кивнул, не споря: спорить с её заботой было всё равно что отталкивать руку, протянутую из любви.
Владимир снял обувь, аккуратно поставил её в ряд — привычка, въевшаяся с детства, когда обувь была в дефиците и берегли каждую пару. Надел домашний халат, тёплый, потёртый на локтях, и прошёл на кухню. Валя достала многоразовый стеклянный шприц — тот самый, что они купили ещё в прошлом году, потому что одноразовые были большой редкостью. Руки у неё были уверенные, привычные к этой процедуре, и в этом тоже была своя нежность: она не жалела его, не охала, не делала из этого трагедии, а просто делала то, что нужно.
— Спасибо, Валя, — тихо сказал он, когда всё было готово. И вяло спросил:
— У тебя что на ужин?
— Да так, ничего особенного. Лёгкая еда: салатики, рыбка. Будешь?
— Чуть позже, когда сахар упадёт. Сейчас аппетита нет. Пойду пока в кабинет, посижу за рабочим столом. Как станет лучше, приду.
— А ноги тебе посмотреть не надо? — снова спросила она, и в голосе её прозвучала та самая женская, оберегающая настойчивость, которая не терпит отговорок. Она хорошо знала про «стопу диабетика», про то, как важно каждый день осматривать кожу, не пропустить ни одной трещинки, ни малейшей ранки.
— Позже, всё позже! — сказал Владимир, чувствуя неловкость: ему было тяжело под этим сострадательным взглядом, будто он уже наполовину сдался, а она всё ещё тянула его назад, к жизни.
Он ушёл в кабинет, прикрыв за собой дверь не до конца — чтобы слышать, если Валя вдруг окликнет его.
В кабинете всё блестело полиролью, которой Валя каждую среду протирала мебель. Владимир опустился в мягкое домашнее кресло за большим письменным столом и включил настольный абажур. Свет лёг на столешницу тёплым кругом, высветив толстую брошюру о клинике в далёкой Западной империи.
Лушин взял её, медленно перелистал страницы. На Западе всё было иначе: пластиковые шприцы ручки с генно модифицированным человеческим инсулином — а не животным, как кололи здесь, в Северной империи, — специальные пластины для самостоятельного контроля уровня сахара. С таким лечением пациенты могли заниматься спортом, работать без ограничений, жить полноценно. На цветных фотографиях улыбались люди, у которых болезнь не становилась приговором.
Владимир отложил брошюру. Валя периодически подкладывала ему такие издания — не прямо, не с упрёком, а будто случайно: «Вот, глянь, тут про новые методы пишут». Она хотела сказать, что болезнь излечима, что с ней можно жить до глубокой старости. Только с одной оговоркой: в Западной империи. Здесь, в Северной, диабет оставался приговором: инвалидность, потеря работы в цветущем возрасте, жалкая пенсия, обуза для родных. Валя знала это лучше других — каждый день в поликлинике она видела, как люди доживают свои годы, цепляясь за жизнь, как за соломинку.
Невыносимо думать, что скоро он станет таким же. Но ещё тяжелее представлять, сколько страданий он доставит Вале, когда станет совсем нетрудоспособным. Чтобы уехать на Запад, нужны «приличные» деньги. А тут начинался настоящий тупик: зарплата Лушина, как и у всех государственных служащих, не впечатляла. Жили они относительно обеспеченно только благодаря академику Логинову, который нашёл способ доплачивать ему из бюджета института. Если серьёзно — ни о каком отъезде не могло быть и речи.
«Продать квартиру?» — мысленно повторил он старую, заезженную идею. Даже такая хорошая жилплощадь стоила дёшево: работы в Гротвино уже практически не было, а из за режима секретности не существовало и нормального сообщения с внешним миром. Кто захочет жить здесь?
Существование Лушина подходило к той точке, когда нужно что то решать, но он не знал что. Оставаться или уезжать — в любом случае нужны деньги. Много денег. Оттого ситуация и казалась безвыходной.
Имелся, правда, вариант, о котором он даже думать не хотел, — расхищение ИФМЭ. В нынешних условиях это уже не считалось преступлением, под видом «приватизации» даже приветствовалось. Лушина коробило: неужели бывшие эгалитаристы не понимают, что пускают на ветер народное достояние, созданное титаническим трудом предыдущих поколений?
Но сколько бы он ни сопротивлялся болезни, сколько бы ни противился криминальным атакам на имущество ИФМЭ, выходило, что и себя он не защитит. Болезнь неумолимо напоминала: он не вечен. К тому же легко заменим: начальство ничего не говорило прямо, но смотрело с тем самым «нехорошим прищуром», будто ждало, что он сам догадается и придёт с нужной «инициативой» об отставке.
Лушин открыл папку, принесённую с работы. Раньше в ней лежали только оперативные документы, а теперь всё чаще попадались запросы на инвентаризацию имущества ИФМЭ: стоимость оборудования, материалов, даже кабелей и труб. «Зачем генералам знать стоимость каждой гайки?» — думал он с тупой, ноющей тревогой. Неужели и они хотят сбежать, предварительно продав «кусочек родины»? Похоже, покинуть страну любым способом стало всеобщей навязчивой идеей. А тех, кому удавалось уехать с миллионами, теперь восхваляли, словно они совершили подвиг.
По всему выходило, что у Гротвино остались только два «ангела хранителя»: он, идейный Владимир Лушин, и упёртый эгалитарист академик Анатолий Логинов. Если с любым из них что нибудь случится, всё здесь будет украдено до основания. И мечта северян о космических путешествиях надолго исчезнет из их культурного кода.
«Что важнее: моя жизнь, жизнь моей семьи — или поступательное движение цивилизации к звёздам?» — думал Лушин, и эти мысли, не свойственные человеку его профессии, были тем не менее вполне логичны для его характера. «Не погибнет ли эта планета раньше, чем человечество найдёт способ покинуть её?»
Он тяжело вздохнул и помассировал себе шею. И в этот момент, несмотря на окрик Вали, в кабинет ворвались дети. Павлик, Оля и Игорь носились по комнате, спорили, смеялись, сталкивались, тут же мирились и снова разбегались. Владимир на секунду забыл обо всём и улыбнулся. Ему хотелось, чтобы их жизнь сложилась лучше, чем у его поколения, чтобы им не приходилось выбирать между совестью и выживанием.
Дети убежали так же стремительно, как и появились, оставив на столе бумажного голубя, сложенного из тетрадного листа. Лушин машинально взял его в руки и развернул. На бумаге оказались не просто каракули: это была детская переписка, но выполненная символами «тайного» языка взрослых физиков. Он вдруг понял: в городе, незаметно, под самым носом, растут поразительные таланты. И вот за их будущее, за их духовную целостность ему и стоит бороться «до последнего». Не о себе думать — а о городе, о том «безумном» эксперименте, что затеяли Синеоков и Воронин. Пусть шанс один на миллион, но если он сработает — многое может измениться к лучшему. А после — видно будет, как и куда направить свою жизнь.
Владимир аккуратно сложил бумажного голубя и положил его в верхний ящик стола — рядом с папками, отчётами и тревожными запросами. Пусть лежит. Пусть напоминает, ради чего всё это.