Тот, кто идёт следом

(из цикла «Ментальный саспенс»)

Глава 1
Палатка хлопала на ветру ровно, как метроном, и Эванс за пять дней научился засыпать под этот звук, а просыпаться — за секунду до того, как ветер менял ритм. Он сидел на корточках у входа, натягивал вторые гамаши и проверял защёлки кошек — одну, вторую, третью, — хотя проверил их уже трижды с утра. Пальцы в тонких перчатках почти не гнулись. Дыхание выходило облаком и оседало инеем на молнии куртки, и он стряхивал этот иней машинально, не замечая, что делает это уже в третий раз за пять минут.
Лагерь просыпался медленно и без суеты — так просыпаются места, где каждое лишнее движение стоит калорий, которых и так не хватит на подъём. Кто-то гремел горелкой в соседней палатке, кто-то кашлял, надсадно, на два тона ниже обычного кашля — здесь даже кашель менялся, становился гортанным, будто горло забыло, как правильно очищаться на высоте.
— Мистер Эванс, я понесу верхний баллон, — сказал молодой шерпа, присев рядом на корточки. Его звали Пемба, и он улыбался так, будто разговор шёл не о восхождении, а о прогулке до соседней улицы.
— Не надо, — ответил Эванс, не поднимая глаз.
— Двенадцать килограммов. Это ничего.
— Я сказал — не надо.
Пемба кивнул и отошёл, не обидевшись — здесь никто не обижался на такие ответы, это было частью правил высоты, таких же незыблемых, как правило не снимать перчатки на морозе. Эванс застегнул рюкзак и подумал: если тебя понесут на гору чужие руки, то это уже не твоё восхождение, а чья-то услуга, оказанная человеку, который сам не справился. Это было не совсем правдой — настоящая причина сидела глубже, в месте, куда он сам старался не заглядывать, — но мысль была удобной, и он держался за неё, как за перила.
Три месяца назад, ещё в городе, был другой рюкзак и другая дорога — заднее сиденье внедорожника, окно, залепленное дождём, и Берилл, зажавшая между коленями банку с лимонадом, толкала его локтем каждый раз, когда машину подбрасывало на колдобине. Они ехали тогда на юг, к морю, три дня подряд, и это была последняя поездка, которую они совершили втроём, хотя тогда никто из них этого не знал.
— Па, а ты правда полезешь на самую макушку?
— Правда.
— А если снег пойдёт?
— Тогда подожду, пока пройдёт.
— А если долго будет идти?
— Тогда подожду дольше.
Она немного помолчала, разглядывая полосы дождя на стекле, а потом сказала то, что он вспоминал потом чаще, чем ему хотелось бы:
— А ты вообще возвращаешься всегда. Просто иногда долго.
Лесли, сидевшая впереди, не обернулась, но он видел в зеркале заднего вида, как дёрнулся уголок её рта — не улыбка и не раздражение, что-то третье, чему он тогда не подобрал названия. Сейчас, задним числом, ему казалось, что это было прощание, только облечённое в форму обычной дорожной сцены — Лесли умела так: сказать важное между делом, чтобы оно не выглядело важным, а потом уехать раньше, чем ты успеешь переспросить.
На заправке, где-то посреди второго дня пути, она вышла из машины размять ноги, и он вышел за ней, оставив Берилл досматривать мультфильм на телефоне.
— Ты не спишь по ночам, — сказала Лесли, не глядя на него, разглядывая цены на бензоколонке так внимательно, будто от этого что-то зависело.
— Сплю.
— Я слышу, как ты встаёшь и стоишь на кухне. Три часа ночи, Эванс. Что ты там делаешь?
— Ничего. Стою.
— Вот это меня и пугает больше всего.
Он тогда не нашёлся, что ответить, и разговор рассосался сам собой, как рассасывались у них почти все разговоры последние два года — не заканчивались, а просто переставали продолжаться.
Базовый лагерь провожал его без церемоний. Гид, невысокий человек в выцветшей красной куртке, коротко объяснил маршрут перед выходом, стоя на ящике из-под снаряжения, чтобы его было видно всей группе:
— Идти вторым, точно за мной, шаг в шаг, не отставая больше чем на длину верёвки. На высоте инструкция — это не совет. Это единственное, что у вас останется, когда мысли начнут путаться.
Эванс кивнул. Он не собирался путать мысли. Он вообще плохо представлял себе, что это значит — путать мысли, — пока ещё не знал.
Они вышли на рассвете, когда небо было того же цвета, что и лёд, а тени от палаток лежали на снегу длинные и синие, как чернила.
За час до выхода он всё же позвонил — спутниковый телефон ловил здесь через раз, и разговор дробился, будто кто-то резал его ножницами на куски.
— Ты уже там? — голос Берилл сквозь треск помех звучал ближе, чем расстояние позволяло надеяться.
— Уже там. Завтра выходим наверх.
— Возвращайся.
— Обязательно.
— Не «обязательно». Скажи «вернусь».
Он помолчал — не потому что не хотел сказать, а потому что слово застряло где-то в горле, застряло так же, как застревали все важные слова, которые он собирался произнести Лесли и так и не произнёс.
— Вернусь, — сказал он наконец, и связь оборвалась раньше, чем он успел услышать, ответила ли она что-то в ответ.

Глава 2
К полудню воздух стал таким тонким, что каждый вдох приходилось выпрашивать у собственных лёгких, а выдох выходил со звуком, похожим на скрежет несмазанной двери. Эванс считал шаги — не потому что это помогало, а потому что счёт занимал ту часть головы, которая иначе начинала бы задавать вопросы. Ледоруб, верёвка, снег, скрип кошек — двенадцать шагов, отдых, двенадцать шагов.
Гид впереди двигался ровно, как будто гора не имела к нему никакого отношения, будто он проходил её не в первый и не в сотый раз, а вообще не проходил, а просто существовал на ней постоянно, как скала или ветер. Один раз он обернулся и постучал двумя пальцами по маске — проверка кислорода. Эванс поднял большой палец. Всё было в порядке. Почти.
На привале, привалившись спиной к ледяному выступу, он снял варежку и достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок — не письмо, не фотография, просто список снаряжения, который он машинально носил с собой ещё с первого восхождения десять лет назад. Список давно потерял смысл — он и без него помнил порядок сборки наизусть, — но выбросить бумагу почему-то не получалось. Он не помнил, зачем берёт его теперь. Может быть, потому что на обратной стороне, мелким почерком, было написано другое, не его рукой:
«Возвращайся. Мы посчитаем шаги вместе».
Лесли написала это в его первый большой выход, когда они ещё были женаты только на словах, а не в документах. Он тогда не спросил, что она имела в виду под «посчитаем шаги» — списывал на её манеру говорить загадками, свойственную ей в те годы, когда между ними ещё оставалась расшифровка, а не просто перевод с одного молчания на другое. Теперь, разглядывая почерк на высоте, где буквы расплывались от инея на пальцах, он думал, что это, наверное, было предложением идти рядом. А он услышал только слова, не предложение.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила однажды Берилл, месяца за два до этого дня, когда он вернулся с короткого тренировочного выхода и лёг на диван, не снимая ботинок.
— Устал.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что это всегда правда.
Она забралась к нему на диван, устроилась в ногах, как делала, сколько он её помнил, обхватив колени руками и подбородком упёршись в его щиколотку.
— Мама говорит, ты опять уедешь на гору.
— Через три месяца.
— Надолго?
— На шесть недель.
— А если что-то случится?
— Ничего не случится. Со мной всегда всё в порядке.
Она посмотрела на него так, будто взрослые часто говорят вещи, в которые сами не верят, но говорят их с такой интонацией, что дети из вежливости делают вид, что поверили. Он подумал — не в первый раз, — что привык к ней сильнее, чем сам ожидал. Не как к обязанности, доставшейся вместе с Лесли. Как к чему-то своему, что не нуждалось в объяснении через кровь.
— Гид сказал: впереди «жёлтый ботинок», — крикнул кто-то из группы, вырывая его из полудрёмы воспоминания. — Через час, может, чуть больше.
— Что это? — спросил Эванс.
— Увидишь, — ответил гид, не оборачиваясь. — Все всегда спрашивают. Все всегда видят сами.
Группа снова тронулась. Снег под ногами скрипел уже иначе, чем утром, — суше, тоньше, будто и звук здесь начинал экономить воздух.
Он вспомнил ещё одну остановку на той дороге к морю — заправку сменил придорожный мотель, дешёвый, с гудящим неоном над входом, где они заночевали, потому что Берилл укачало на серпантине. Лесли уложила её спать первой, а сама вышла на бетонную площадку перед номерами, где Эванс курил, хотя бросил три года назад и делал это только в самые плохие вечера.
— Ты опять начал?
— Один раз.
— Один раз в этом месяце или один раз за вечер?
Он не ответил, и она не стала настаивать — просто села рядом на бордюр, обхватив колени руками точно так же, как это делала потом Берилл на диване, будто дочь переняла у матери не только манеру молчать, но и манеру сидеть, когда сказать нечего, а уйти не хочется.
— Помнишь, как мы сюда ехали в первый раз? — спросила она.
— Помню.
— Ты тогда всю дорогу пел, фальшиво, но громко. Куда это делось?
Он затушил сигарету о край подошвы и не ответил, потому что честный ответ звучал бы так: делось туда же, куда деваются все привычки, которые требуют уверенности в завтрашнем дне, а он давно перестал быть в чём-то уверенным заранее, кроме маршрута восхождения, расписанного по часам и литрам кислорода.

Глава 3
Жёлтый ботинок оказался ботинком.
Один, левый, вмёрзший в наст на изгибе тропы, там, где скала сужала проход до одного человека в ряд. Он торчал из-под снега под неестественным углом — так нога не лежит, если её кто-то не оставил специально, зафиксировав раз и навсегда позу, которая должна была стать временной. Ярко-жёлтая ткань гортекса не выцвела даже спустя годы: холод консервировал цвет так же честно, как консервировал всё остальное — не оставляя ничему права на распад.
Никто не остановился. Все прошли мимо, чуть замедлив шаг, — не из уважения, а потому что тропа здесь и так требовала осторожности, узкий карниз слева обрывался вниз на несколько сотен метров сплошным синим льдом. Эванс на секунду задержал взгляд, и гид, заметив это, притормозил рядом, будто ждал именно такой реакции.
— Это ориентир, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Здесь тропа ветвится, а туман в это время суток ложится плотно, за пять метров ничего не видно. Все, кто идёт наверх последние восемь лет, сверяются по нему. Живой или мёртвый — гора не делает разницы, кого оставить указателем.
— У него есть имя?
— У всех есть имя. У ориентира — нет.
— А если поднять его отсюда?
— Некоторые поднимали. Через год-два появляется новый ориентир на том же месте. Гора не любит оставаться без разметки.
Эванс шёл дальше, но мысль зацепилась и не отпускала: что человек может стать вещью для других, просто оставшись на месте достаточно долго, просто перестав двигаться в тот момент, когда все остальные продолжают идти. Он подумал о доме, который они с Лесли купили в первый год, — как быстро дом из «нашего» стал «тем домом, где раньше», ориентиром в чужих разговорах. «Это возле дома, где раньше жили Эвансы». Люди тоже так становятся указателями — не по своей воле, просто остаются на тропе чужой памяти дольше, чем предполагали, дольше, чем сами бы выбрали.
— Ты не борешься, — сказала ему Лесли в последний вечер, тот самый, после которого дорога с дождём и лимонадом стала последней общей дорогой. Они сидели на кухне, свет над столом был жёлтым и тёплым, и от этого разговор казался особенно неуместным — такой свет должен был освещать что-то другое, не это. — Ты просто ждёшь, пока всё само решится.
— А что мне бороться. Ты уже решила.
— Я решила, потому что ты не решил ничего. Три года, Эванс. Три года я ждала, что ты скажешь хоть что-то, кроме «устал».
— Я не устал от тебя.
— Я знаю. Ты устал вообще. От всего. И я больше не хочу быть частью «всего», понимаешь? Я хочу быть причиной, из-за которой человек не устал хотя бы иногда.
Он тогда промолчал, потому что сказать было нечего — не потому, что нечего было чувствовать, а потому что то, что он чувствовал, не складывалось в слова, годные для произнесения вслух. Он умел объяснять маршрут восхождения по метрам набора высоты, по расписанию этапов акклиматизации, по расходу кислорода на литр в минуту. Он не умел объяснять, почему боится произнести то, что могло бы всё изменить, — потому что произнесённое можно было бы не выполнить, а несказанное оставалось хотя бы теоретически возможным.
— Привал десять минут, — крикнул гид. — Дальше набор круче.
Эванс сел прямо в снег, спиной к скале, в трёх метрах от жёлтого ботинка, и впервые за весь день позволил себе замереть без счёта шагов, глядя, как ветер сдувает мелкую снежную пыль с носка старого ботинка, обнажая на секунду шов, потом снова заметая его.

Глава 4
Тепло пришло раньше, чем он ожидал, — не снаружи, а откуда-то из груди, разлилось по рукам, и Эванс с удивлением понял, что расстегнул верхнюю молнию куртки, хотя термометр на запястье показывал минус тридцать один. Он знал это ощущение по инструктажам: ложное тепло, последний манёвр организма перед тем, как он начинает сдаваться, сосуды на периферии расширяются в последней, ошибочной попытке согреть руки и ноги за счёт всего остального. Знал — и всё равно не мог перестать чувствовать благодарность за это тепло, будто тело наконец сделало ему одолжение после многих часов только требований.
Комната вокруг была светлой и тихой, пахло чем-то стерильным, металлическим, как в кабинете, куда его водили в детстве прививать от гриппа, — этот запах он не путал ни с одним другим, хотя не мог бы объяснить, из чего он состоит. Стены белые, свет ровный, без теней, будто источник света находился повсюду сразу. Он не помнил, как здесь оказался, и это почему-то не пугало — только удивляло, мягко, по-домашнему, как удивляешься, проснувшись в незнакомой, но явно безопасной комнате.
— Па? — голос Берилл, совсем близко, но откуда-то сбоку, там, где он не мог повернуть голову.
— Я здесь.
— Ты меня напугал.
— Прости.
Она держала его за руку — он чувствовал тепло её пальцев отчётливее, чем собственное тело, — и её лицо, когда он всё-таки скосил глаза, было старше, чем он помнил, будто прошло не два месяца, а несколько лет: другая стрижка, другие, более взрослые скулы. Он хотел спросить, откуда взялась эта разница, но вопрос ускользал раньше, чем оформлялся, как рыба, которую видишь в мутной воде на секунду и тут же теряешь.
— Мы его теряем, — сказал кто-то за пределами его зрения, ровным голосом, каким объявляют задержку рейса, без паники, почти буднично.
Он попытался повернуть голову на звук, но комната дрогнула, как воздух над раскалённым асфальтом, и белизна поплыла, свернулась в жгут, а на её месте снова стал снег — белый, колючий, бьющий в лицо мелкой крупой. Гид что-то кричал ему в маску, дёргая за плечо, и лицо гида было слишком близко, слишком резко очерчено после мягкой белой комнаты.
— Эванс! Не останавливайтесь! Слышите меня?
— Слышу, — прохрипел он, хотя не был уверен, что это правда.
— Ещё немного газа. Дышите ровнее. Смотрите на меня, не на снег.
Он потянулся к клапану, пальцы не слушались, будто принадлежали кому-то другому, кто одолжил их неохотно и ненадолго. В голове стучало одно и то же слово, без формы, без смысла — «теряем, теряем, теряем» — как будто кто-то забыл выключить метроном в его собственной груди, тот самый метроном, под который он засыпал в палатке пять дней назад.
Белая комната вернулась ещё раз, короче, чем в первый раз, — вспышкой, а не сценой. Он успел заметить только руку Берилл, всё ещё сжимающую его пальцы, и голос, теперь мужской, незнакомый, сказавший кому-то за кадром: «Давление падает, счёт на минуты». Он хотел спросить, чей это счёт и куда он ведёт, но снег вернулся раньше, чем вопрос успел сложиться в слова, и белая комната свернулась в точку где-то за левым плечом, как свет фонаря, который уносят в другую комнату.

Глава 5
Снег скрипел позади. Не под его ботинками — под чужими, ровный, размеренный хруст, идущий след в след, будто кто-то специально подстраивался под его собственный темп, чтобы остаться незамеченным.
Эванс обернулся так резко, что чуть не упал, ледоруб выскользнул из закоченевших пальцев и повис на страховочном темляке. Тропа за спиной была пуста — только их собственные следы, уходящие вниз, к жёлтому ботинку и дальше, к лагерю, засыпаемые позёмкой прямо на глазах. Никого. Только гид впереди, остановившийся у поворота, и ветер, гонящий позёмку вдоль гребня, вылизывающий склон длинными белёсыми языками.
— Кто-то идёт следом, — сказал он вслух, хотя рядом никого не было, кто мог бы ответить, и звук собственного голоса, глухой в разреженном воздухе, прозвучал чужим.
Он знал — знал наверняка, ему рассказывали это ещё на инструктаже в базовом лагере, — что это обман высоты, один из тех фокусов, о которых предупреждают заранее именно потому, что предупреждение не помогает: слуховые галлюцинации, ощущение постороннего присутствия, феномен «третьего человека», явление настолько частое на восьми тысячах, что у него есть научное название и своя статистика. Знание не помогало. Хруст шагов был отчётливее, чем скрип его собственных кошек, отчётливее даже, чем свист ветра в ушах.
Мысли, оставшись без опоры, соскользнули туда, куда он их не пускал последние три месяца, туда, где разговор на кухне не закончился, а просто перестал продолжаться.
Зачем ей вообще понадобилось всё это ворошить. Жили бы — обычно, спокойно, заводили бы, может, собаку, ходили бы по выходным куда-нибудь, где не нужно ничего доказывать и ничего объяснять словами, которых у него не находилось. Нет, надо было ей вывернуть всё наизнанку, разобрать по кусочкам то, что и без разбора как-то работало, работало же, пусть тихо, пусть не так, как в кино. Ты пойми, хотел сказать он ей тогда и сейчас говорил снова, в снег, в пустоту, туда, где хруст шагов на секунду замер, будто прислушиваясь: ты уже один раз лишила ребёнка отца — того, биологического, который просто ушёл однажды и не вернулся, даже открытки не прислал ни разу, — а теперь делаешь так, чтобы она потеряла ещё и меня. Какая разница, что я не умел говорить красиво. Я был рядом. Каждый вечер. Каждое утро с диагнозом её школьного расписания в голове. Разве этого мало?
Он понимал, произнося это про себя, что где-то в этой логике есть трещина — что «был рядом» и «умел быть рядом так, чтобы это чувствовалось» не одно и то же, — но высота стирала способность додумывать мысль до конца, оставляя только её удобную половину, ту, что не требовала признавать за собой вину.
Гид остановился и не двигался уже минуту, глядя куда-то за гребень, куда тропа уходила резким поворотом, скрываясь за выступом скалы.
— Что там? — крикнул Эванс, голос сорвался на середине слова.
Гид обернулся. Его лицо, наполовину скрытое маской, было странно сосредоточенным — как у человека, который собирается сказать что-то, требующее подготовки, что-то, для чего нужно сначала убедиться, что собеседник стоит достаточно твёрдо.
— Подойдите, — сказал он.
Глава 6
— Мисс Эванс.
Она подняла голову. Ветер здесь, за гребнем, был тише — скала принимала на себя основной удар, оставляя внизу подобие затишья, серого и плотного, как вата, набитая в уши. Гид — другой гид, моложе того, чья красная куртка выцвела давным-давно и висела теперь на плечиках в шкафу, в доме, где Берилл больше не жила, — стоял рядом, сверяясь с навигатором, экран которого он прикрывал ладонью от бьющего сбоку солнца.
— Скоро выйдем к нему, — сказал он. — Скорее всего, это будет за тем кряжем. По координатам из старого отчёта — метров триста, не больше, если снег за эти годы не сдвинул тело сильнее, чем обычно.
— Хорошо, — ответила она.
— Вы уверены, что хотите сами? Можно организовать группу, вернуться позже с...
— Уверена.
Она не была уверена — если честно, ни на процент, — но говорить об этом сейчас, на высоте семи тысяч восьмисот, где каждое лишнее слово стоило половины вдоха, не было смысла. Двенадцать лет назад отчёт спасательной группы лёг в папку, которую она ни разу не открывала до этого года: координаты последнего сигнала трекера, оценка вероятности обнаружения тела, сухая канцелярская фраза о том, что дальнейшие поиски признаны нецелесообразными ввиду метеорологических условий и высокого риска для спасателей. Папку она нашла в вещах матери прошлой весной, разбирая квартиру после переезда, — Лесли хранила её все эти годы в нижнем ящике комода, туда же, куда откладывала фотографии, которые никому не показывала, и старый список снаряжения без обратной стороны, будто кто-то оторвал от него угол.
Берилл — теперь она подписывала документы как Б. Эванс, взяв фамилию, которая по документам никогда официально ей не принадлежала, потому что удочерение так и не довели до конца в той суете, что случилась после, — так и не смогла объяснить даже себе, зачем ей понадобилось довести это до конца именно сейчас, спустя столько лет молчания. Может быть, потому что он был единственным взрослым в её детстве, который никогда не говорил ей «ты не моя дочь, чтобы я объяснял тебе такие вещи», ни разу, даже когда это было бы проще всего. Может быть, потому что незакрытое дело в человеческой голове весит больше, чем закрытое, — так ей однажды сказал психотерапевт, к которому она ходила два года подряд после того лета, когда пришла новость, и с которым они так и не разобрались до конца, что именно осталось незакрытым: гора, или тот вечер на кухне, который она слышала через стену, не разбирая слов, только тон.
Мать так и не поехала бы с ней сюда. Мать вообще не хотела, чтобы она ехала, и об этом был последний разговор перед вылетом, тяжёлый, с долгими паузами по телефону, во время которых Берилл слышала, как на другом конце Лесли ходит по кухне взад-вперёд — та же кухня, тот же жёлтый свет над столом, судя по звуку шагов, она так и не сменила квартиру за эти годы.
— Ты хоть понимаешь, что там нет ответа, который тебе нужен? — сказала Лесли под конец разговора, устало, без напора. — Ты найдёшь только снег и куртку. Не разговор, который мы с ним не закончили. Просто снег.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
— Потому что снег хотя бы можно потрогать. А разговор, который вы не закончили, трогать нельзя уже двенадцать лет, мама. Кто-то должен был довести хоть что-то до конца.
На другом конце было долгое молчание, потом короткое «звони, как долетите», и разговор прервался — не потому, что связь пропала, а потому что Лесли первой положила трубку, как делала всегда, когда разговор подходил к месту, где нужно было либо сказать всё, либо ничего.
— Ты не обязана таскать за собой его историю, — сказала Лесли, и в её голосе было что-то похожее на страх, тщательно спрятанный за ровным тоном, за той самой интонацией, которой она умела говорить важное так, чтобы оно звучало между делом. — Отпусти уже. Ради себя, не ради него.
— Может быть, я не его отпускаю. Может быть, я отпускаю то, что между вами так и не договорили, а мне досталось по наследству.
Лесли промолчала тогда — так же, как молчал когда-то он, — и Берилл впервые подумала, что это, возможно, семейная черта: не её семьи по крови, а той, что сложилась случайно и продержалась ровно столько, сколько хватило одного плохого года и одной непроизнесённой фразы.
— Идём, — сказал гид. — Дотемна нужно успеть и вернуться, и закрепить место для следующей группы, которая захочет отметить точку на карте.
Они пошли вдоль гребня, туда, где скала обрывалась вниз пологим снежным полем — именно там, согласно отчёту, замолчал маяк двенадцать лет назад, в тот день, когда он должен был спускаться вторым, точно за ведущим, шаг в шаг, не отставая больше чем на длину верёвки.

Глава 7
Он лежал лицом вниз, наполовину укрытый снежным наддувом, в двухстах метрах от того места, где карта обещала его найти. Тело почти не изменилось — холод здесь работал честнее любого бальзамировщика, сохраняя не только форму, но и что-то похожее на позу человека, который просто прилёг отдохнуть и не заметил, как прошло двенадцать лет.
Куртка выцвела меньше, чем можно было ожидать. Жёлтая нашивка на рукаве — эмблема того самого клуба, с которым он ходил в своё первое восхождение, — всё ещё читалась, если наклониться и стряхнуть иней пальцем в перчатке.
Берилл опустилась на колени в снег рядом, не снимая перчаток, потому что гид предупредил: голыми руками здесь трогать ничего нельзя, обморожение случается за минуты, а горе не стоит тех пальцев, которые можно потерять навсегда. Она смотрела на неподвижную спину, на изгиб плеча, застывший под тем же углом, что и много лет назад, когда он лежал так же на диване, не снимая ботинок, а она забиралась к нему в ноги и спрашивала, устал ли он, заранее зная ответ.
Она не заплакала — не здесь, не сейчас; для этого, кажется, нужно было спуститься обратно в места, где воздуха достаточно, чтобы чувствовать что-то целиком, а не урывками, между вдохами, которые здесь приходилось считать так же, как когда-то считал их он.
Гид присел рядом на корточки, держась чуть поодаль, давая ей столько времени, сколько позволяла погода.
— Нам нужно решить, что делать дальше, — сказал он тихо. — Оставить как есть и просто зафиксировать координаты для следующего отчёта. Или...
— Или что?
— Некоторые семьи просят оставить какой-то знак. Табличку. Флаг. Чтобы место было известно не только по цифрам в файле.
Она подумала о списке снаряжения, который так и не нашла среди его вещей, когда разбирала квартиру вместе с матерью много лет назад, — видимо, он забрал его с собой в последний выход, как забирал всегда, будто без этой бумажки маршрут переставал существовать. Подумала о жёлтом ботинке в трёхстах метрах отсюда, ставшем указателем для чужих людей на восемь лет вперёд, и о том, что он, наверное, прошёл мимо этого ботинка в свой последний день, ни секунды не думая, что скоро станет таким же указателем сам.
— Ничего не оставляйте, — сказала она. — Пусть будет просто снег.
Гид кивнул и отошёл, оставляя её ещё на несколько минут наедине с тишиной, которая здесь была плотнее, чем где-либо на равнине, — без птиц, без далёкого гула машин, без всего того звукового мусора, из которого состоит обычная жизнь внизу. Только ветер и собственное дыхание, посчитанное само собой, без усилия, впервые за день.
Она подумала, что, может быть, мать была права хотя бы отчасти: ответа, который она искала, здесь действительно не было. Но было что-то другое — не ответ, а разрешение перестать спрашивать, разрешение, которое почему-то нужно было получить именно здесь, у неподвижного плеча под жёлтой курткой, а не по телефону через два континента.
Где-то в стороне, почти на границе видимости, гид что-то фотографировал для отчёта — жёлтый ботинок, торчащий из-под соседнего наста, старый, чужой ориентир, мимо которого он проходил в последний день своей жизни, не зная, что через двенадцать лет рядом появится второй такой же указатель, и этим указателем станет он сам, и кто-то другой, идущий этим маршрутом через год или через десять, тоже замедлит шаг, не из уважения, а просто потому, что тропа здесь узкая.
Берилл сняла с плеча камеру — не для отчёта, для себя, — но опустила руку, так и не подняв её к глазам. Некоторые вещи не стоило превращать в кадр, даже те, ради которых летишь через два континента. Она посидела ещё немного, слушая, как ветер тянет позёмку вдоль гребня, ровно, без пауз, будто гора вообще не заметила, что здесь что-то произошло, а что-то только сейчас, спустя двенадцать лет, закончилось — или, может быть, только начало заканчиваться, медленно, как заканчивается всё, что долго откладывали.
Потом она наклонилась ближе, коснулась перчаткой заиндевевшего плеча — осторожно, будто боялась разбудить, — и сказала то единственное слово, которое, наверное, и привело её сюда, через два континента и двенадцать лет молчания, слово, которое она так и не произнесла ему вслух ни разу с того дня, как он в последний раз ушёл на гору и не сказал ей на прощание ничего, кроме обычного «через шесть недель»:
— Ну привет, Па...
Ветер унёс её голос за гребень, туда, где тропа расходилась на две, и гора, как обычно, не сделала разницы между тем, кто идёт вперёд, и тем, кто остаётся на месте указателем для следующих.


Конец.