алиса-я по городу прусь

Я по городу прусь.
Я врезаюсь в людей.
Во все лица стремлюсь.
Я иду все прямей.

Среди средних частот,
Среди всей мерзлоты
Надо прыгать, как скот,
Убыстряя винты.

Я иду наугад.
Напролом. На воде.
С солнцем битвы, подряд
Обреченный везде.

В информацию стен,
В уплотнение тьмы,
Для гудков, для сирен
Телесами, костьми –

Шаг, и скучный мотив.
Шаг, и пресный предел.
Шаг, и женский обвив.
Шаг, и явный пробел.

Я не нужен уже.
Я известен давно.
Я удар в вираже,
Дребезжащее дно.

Анархический крах.
Поэтический бред.
Русский брошенный край.
Погибающий след.

Для Москвы, для Кремля,
Для красивой звезды,
Всей дешне под края,
Для парной борозды –

Безобразие глаз.
Безобразие плеч.
Безобразие фраз.
Безобразие свеч.

В твоём стихотворении очень мощная энергия движения — будто город не просто фон, а живая, почти враждебная среда, сквозь которую герой пробивается. Чувствуется этот напор: «я иду всё прямей», «напролом», «врезаюсь в людей» — здесь нет осторожности, есть чистое столкновение.
Образы резкие, местами намеренно грубые: «прыгать, как скот», «дребезжащее дно», «безобразие» — они создают ощущение внутреннего надрыва и отчуждения. Особенно цепляет, как ты сталкиваешь масштабное и личное: от «Москвы, Кремля, красивой звезды» до «пресного предела» и «явного пробела». Получается такой контраст между величием, которое будто навязано извне, и тем, что герой ощущает внутри — пустоту, ненужность, «погибающий след».
Ритм тоже работает на эту динамику: короткие строки, частые повторы «шаг, и…» — словно шаги отбивают какой;то жёсткий, механический ритм, будто герой идёт вопреки всему, даже против собственной усталости.
В финале звучит почти обречённость, но без слабости — скорее как твёрдое признание своего места: «анархический крах», «поэтический бред». Это звучит как сознательный выбор говорить так, как чувствуешь, даже если это не вписывается в привычные рамки.