Служебная записка в АД

Служебная записка в Ад,

Записки младшего провокатора седьмого разряда Адуева Звонимира

Глава 1. О приёме на работу

В Ад я попал, как и большинство моих коллег, по распределению.

Сказать по правде, я вообще не понимал, куда устроился. Объявление висело на портале «Хороший Кормчий» — сайте, который, как мне объяснили позже, курирует все карьерные перемещения между уровнями бытия. Там было написано: «Требуется специалист по мотивационному воздействию. Оплата — солнечными циклами. График — вечный. Карьерный рост — гарантирован». Я подумал, что это какой-то коучинговый центр. В каком-то смысле так оно и оказалось.

Собеседование проходило в помещении, которое я бы описал как гибрид миграционного центра и стоматологической клиники: те же пластмассовые стулья, то же ощущение, что ты ждёшь чего-то неизбежного и неприятного. На стене висел плакат: «Ты — часть Великого Баланса. Помни: без тебя свет не имеет значения». Рядом — другой: «Перерыв на обед с 12:00 до 13:00. Обед не выдаётся».

Меня принял инфернарх Самоил — крупный, рыхлый субъект с лицом, которое не то чтобы выражало что-то, а скорее предлагало наблюдателю самому решить, что на нём выражено. На бейдже значилось: «Старший координатор отдела экзистенциального трения». Отдел, по его словам, занимался «созданием условий, при которых субъекты человеческого мира испытывают необходимый уровень дискомфорта, стимулирующего рост сознания».

— Звонимир, — сказал он, глядя в мои документы, — это что, настоящее имя?

— Настоящее, — ответил я.

— Ну и хорошо. С настоящими именами у нас отдельная проблема — их трудно использовать против носителя. Вы ведь знаете, что имя — это первый крючок? Если имя вызывает смущение при знакомстве, человек уже наполовину наш. Звонимир — это… Звонимир, это прекрасно. Над вами будут смеяться. А смех — это трещина, в которую мы входим.

Я не совсем понимал, о чём речь, но кивал. Это, как я обнаружил позже, было правильной стратегией в любой бюрократической структуре — кивай, пока не поймёшь, и к тому моменту, когда поймёшь, уже будет поздно.

— Итак, — продолжил Самоил, — вы назначаетесь младшим провокатором седьмого разряда. Зона ответственности — Камчатский край, Елизовский район. Население — сто сорок шесть тысяч. Душ — примерно сорок пять тысяч активных, остальных мы списали в категорию «спящие». Это те, кто живёт, но не совершает выборов. Они едят, спят, работают и умирают, не создавая ни добра, ни зла. Они — как обои: фон, на котором разворачивается сюжет.

— А Камчатка? — спросил я. — Почему именно Камчатка?

— Потому что, — Самоил впервые улыбнулся, и я заметил, что его улыбка не содержала ни одного зуба, — Камчатка — это место, где огонь выходит из земли. Вулканов там шестьсот. Вулкан — это метафора. Каждый раз, когда человек подавляет гнев, обиду, зависть — это лава, которая копится внутри. Наша задача — не дать ей остыть. Но и не дать ей взорваться слишком рано. Мы — вулканологи души, Звонимир. Мы следим за тем, чтобы давление было рабочим.

Он протянул мне папку с грифом «Совершенно инфернально».

— Вот ваши материалы. Инструкции — на первых ста страницах. На ста первых — инструкции по технике безопасности. Заметьте: не вашей, а нашей. Если вы случайно сделаете кому-то добро, это квалифицируется как производственная травма. Дисциплинарное взыскание. Лишение солнечных циклов.

— А можно не делать добро, но и не делать зло? — спросил я наивно.

Самоил посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который спросил, можно ли дышать, но не выдыхать.

— Звонимир, — сказал он медленно, — вы ведь читали о дуализме? О том, что свет и тьма — два полюса одной батарейки?

— Да.

— Так вот, это неправда. Свет и тьма — это не полюса. Это токи. А батарейка — это человек. Мы не работаем против света. Мы работаем через человека. Если человек не выбирает, ток не течёт. Нет ни добра, ни зла. Есть только обои.

Он сделал паузу.

— А обои, Звонимир, — это худшее, что может случиться с мирозданием.

Глава 2. О первом задании

Моим первым подопечным оказался Николай Сергеевич, пятьдесят восемь лет, водитель маршрутки Елизово — Петропавловск-Камчатский, маршрут номер 101.

В личном деле значилось:

Состояние: апатия. Уровень внутреннего трения: нулевой. Потенциал конфликта: минимальный. Рекомендация: лёгкое провоцирование в зоне бытовых контактов. Цель — пробуждение реакции.

Иными словами, Николай Сергеевич был идеальным человеком. Он не злился, не завидовал, не обижался. Он возил людей из точки А в точку Б и обратно, двенадцать рейсов в день, и ничего не чувствовал. Он был обоями.

Инструкция предписывала: «Создать ситуацию, в которой субъект будет вынужден выбрать между добром и злом. Не подталкивать к конкретному выбору. Результат — сам факт выбора».

Я сел в его маршрутку. Это было в сентябре, когда над Елизово висел дождь — мелкий, безразличный, похожий на контент, который никто не смотрит, но он всё равно грузится.

В салон вошла старуха. Колесо у её тележки скрипело с такой настойчивостью, будто само просило о смерти. Николай Сергеевич молча дождался, пока она сядет. Молча тронулся. Молча затормозил на остановке.

И тут я сделал первую ошибку.

Я подумал: а что, если старухе плохо? Что, если ей нужна помощь?

Нет, я не помог ей. Я новенький, я знал, что помогать нельзя. Но я подумал о помощи. И этого оказалось достаточно.

Колин внутренний вулкан, который до этого дремал так глубоко, что его считали потухшим, вдруг дрогнул. Не от злости — от чего-то другого. От того, что Колин называл «совестью», а в наших инструкциях — «неконтролируемым импульсом к альтруизму». Он вышел из маршрутки, взял старуху под локоть и помог ей дойти до подъезда.

Самоил вызвал меня на следующий день.

— Звонимир, — сказал он, глядя в монитор, — вы выполнили план?

— Нет, — ответил я.

— А что вы сделали?

— Я ничего не сделал.

— Вот именно. Но в этот раз «ничего» сработало как «что-то». Парадокс. Субъект совершил акт добра в ответ на ваше присутствие. Вы не сделали добро, но создали условия, при которых добро стало возможным. По нашим стандартам это… — он сверился с документом, — это нарушение протокола баланса.

— Но я ведь ничего не делал!

— В том-то и дело. Вы — переменная, Звонимир. А переменная, которая не управляет уравнением, но меняет его ход, — это ошибка в системе. У нас за это не наказывают. У нас за это переписывают должностную инструкцию.

Он вздохнул.

— Ладно. Вот вам новый подопечный. Марина, тридцать два года, работает в кофейне на улице Пушкина. Уровень внутреннего трения — максимальный. С неё начнёте.

Глава 3. О Марине, которая и так всё понимала

Марина работала в кофейне «Карамель» — маленькой, тёплой, пахнущей корицей и выгоранием. Она знала, что такое выгорание, потому что выгорала каждые три месяца, как таймер в стиральной машине: стабильно, предсказуемо и с звуком, который означает, что пора начинать сначала.

Её личное дело было толще Колинова в шесть раз.

Состояние: хроническая экзистенциальная усталость. Уровень внутреннего трения: критический. Потенциал конфликта: высокий. История провокаций: подвергалась воздействию трёх предыдущих провокаторов. Результат — нулевой. Субъект понимает природу воздействия и не поддаётся.

Самоил объяснил:

— Мы ей подсовывали обиду — она обижалась и тут же прощала. Подсовывали зависть — она завидовала и тут же принимала. Подсовывали отчаяние — она отчаивалась и тут же шутила над этим. Она — как тефлон, на котором ничего не жарится.

— И что мне с ней делать?

— Не знаю, — сказал Самоил. — Но если с ней не справится седьмой разряд, наверху решат, что седьмой разряд не нужен. А нам всем нужен седьмой разряд. Это вопрос не Маринин, а кадровый.

Я пошёл в кофейню.

Марина наливала мне латте, и я впервые в профессиональной карьере почувствовал то, что в наших инструкциях называется «неконтролируемым импульсом к честности». Мне хотелось сказать ей: «Слушай, я демон. Я здесь, чтобы тебя провоцировать. Но я не понимаю, как. Ты и так всё знаешь. Ты и так всё чувствуешь. Ты живёшь так, будто каждый день — это экзамен, который ты сдала, но не получила за него оценку».

Вместо этого я сказал:

— Можно корицу?

— Можно, — ответила она. И посмотрела на меня так, будто знала, кто я.

Потом я понял: она не знала. Но она видела. Она видела, что я не тот, за кого себя выдаю, — не потому, что у меня были рога или хвост, а потому, что у меня не было покоя. А в кофейне, где пахнет корицей, покой — это единственное, что отличает клиента от сотрудника.

Глава 4. О том, что зло — это не то, что вы думаете

Здесь я должен сделать признание, которое стоило мне трёх солнечных циклов и одной аттестации.

Зло — это не то, что вы думаете.

Зло — это не жестокость. Жестокость — это неумелость. Зло — не подлость. Подлость — это трусость под давлением. Зло — не ложь. Ложь — это страх перед правдой, а страх — это эмоция, и она принадлежит человеку, не нам.

Зло — это отсутствие выбора. Это состояние, при котором человек перестаёт быть переменной и становится константой. Когда он больше не выбирает между добром и злом, а просто функционирует.

Вот почему Николай Сергеевич был для нас проблемой. Не потому, что он был добр — он не был ни добр, ни зол. Он был нейтрален. А нейтральность — это худшее, что может случиться с мирозданием, потому что нейтральность — это отсутствие тока. Без тока нет движения. Без движения нет жизни. Без жизни нет смысла.

И вот почему Марина была для нас вызовом. Она выбирала — каждый день, каждую минуту. Но она выбирала сознательно, а это значит, что наше воздействие было для неё не провокацией, а материалом. Она использовала нашу работу, чтобы расти. Мы думали, что точим её, а она точила нас.

Самоил однажды сказал мне фразу, которую я запомнил, потому что она звучала как приговор:

— Звонимир, мы не делаем зло. Мы делаем необходимость. А что человек делает с необходимостью — это уже его дело. Мы даём камень, а он строит или ломает. Мы — не каменщики. Мы — каменоломня.

Я спросил:

— А если человек не хочет ни строить, ни ломать?

— Тогда он — обои. А обои, Звонимир, — это кандидатура на списание.

Глава 5. О совещании

Раз в квартал все провокаторы Камчатского филиала собирались на совещание. Оно проходило в помещении, которое никто из нас не мог описать одинаково дважды: каждый видел что-то своё. Я, например, видел актовый зал школы №3 города Елизово, где когда-то, будучи живым, учился. Школу давно снесли, но здесь она стояла — с портретом писателя на стене, с запахом варёной капусты и с ощущением, что сейчас тебя вызовут к доске.

Самоил открыл совещание:
- Коллеги, у нас проблема. За последний квартал количество активных выборов в зоне ответственности упало на сорок процентов. Люди перестают выбирать. Не потому, что стали лучше. Потому, что устали. Усталость — это не зло и не добро. Усталость — это пауза. А пауза — это когда мы не нужны. А когда мы не нужны, не нужны и ангелы. А когда не нужны ни мы, ни ангелы — мироздание начинает зевать.

Он вывел на экран диаграмму. На ней была кривая, которая шла вниз — как настроение в понедельник, как температура в декабре, как смысл в длинном собрании.

— Причины: первая — социальная сеть. Раньше, чтобы сравнить себя с другим и почувствовать зависть, нужно было выйти из дома. Теперь достаточно открыть телефон. Проблема в том, что зависть стала массовой и мелкой. Это как сравнивать пылинки: каждая по отдельности не вызывает ничего, но в совокупности — аллергия. Мы не успеваем обрабатывать заявки. Отдел зависти перегружен.

— Вторая — фильмы. Раньше человек переживал catharsis через реальный конфликт. Теперь через экран. Он смотрит, как герой страдает, и испытывает эмоции — но не свои. Это как есть конфету через стекло: вкус есть, а калорий нет. Эмоция есть, а роста нет.

— Третья — психотерапия. — Здесь Самоил сделал паузу, и в зале стало тихо. — Психотерапия — наш прямой конкурент. Она берёт нашу работу — боль, страх, травму — и превращает её в понимание. А понимание — это нейтрализатор. Когда человек понимает, почему он страдает, он перестаёт страдать от причины и начинает страдать от понимания. А от понимания страдать — это совсем другой уровень. Мы этот уровень не контролируем.

Провокатор третьего разряда Гнедая Полина подняла руку:

— А нельзя ли… использовать психотерапию? Как инструмент?

Самоил посмотрел на неё с выражением, которое я бы назвал «тревожное уважение».

— Полина, — сказал он, — вы предлагаете то, что наверху называется «пятая колонна». Использовать оружие противника против него самого. Это опасно. Если мы начнём лечить людей, чтобы потом они снова заболевали, мы потеряем лицензию. Есть границы, через которые мы не переходим. Мы — демоны, не фармацевты.

— А в чём разница? — спросила Полина.

Самоил помолчал.

— Разница в том, что фармацевт лечит от болезни. А мы — от здоровья. От здоровья, которое делает человека неподвижным. Но если мы начнём лечить, мы перепутаем себя с врачами. А перепутать демона с врачом — это катастрофа не для нас, а для пациента.

Глава 6. О том, что произошло однажды в кофейне

Я ходил в «Карамель» каждый день. Это уже не было заданием — или было, но я перестал это отслеживать. Марина знала мой заказ: большой латте с корицей, без сахара. Она наливала его так, будто это был не напиток, а ритуал — важный, древний, с такой концентрацией, с какой обычно совершают только то, что действительно имеет значение.

Однажды она сказала:

— Ты знаешь, я ведь понимаю, что ты не просто клиент.

Я замер.

— Я вижу, как ты смотришь, — продолжила она, протирая стойку. — Ты смотришь не на меня, а через меня. Как будто я — задача. Уравнение. Как будто ты ждёшь, что я сломаюсь.

Я молчал, потому что в наших инструкциях не было пункта «что делать, если подопечный тебя раскусил».

— Но я не сломаюсь, — сказала она. — Не потому, что я сильная. А потому, что я уже сломалась. Много раз. И каждый раз собирала себя заново — немного не так, как было. Знаешь, как эти японские чашки, которые склеивают золотом? Я — такая чашка. Только золотом мне служит то, что я всё это понимаю.

Она поставила передо мной латте.

— Ты, наверное, думаешь, что страдание делает людей лучше. Но это неправда. Страдание делает людей другими. А «лучше» — это оценка, которую ставит тот, кто не страдал.

Я взял стакан. Корица легла на пену узором, похожим на карту — острова, проливы, вулканы.

— А что делает лучше? — спросил я, и это был первый вопрос, который я задал не как провокатор, а как Звонимир.

— Выбор, — сказала Марина. — Просто выбор. Не между добром и злом — это для сказок. А между «остаться таким» и «стать другим». Каждый день. Это и есть жизнь.

Глава 7. О дисциплинарном взыскании

Самоил вызвал меня через три дня.

— Звонимир, — сказал он, — я прочитал отчёт по Марине.

— И?

— И я не понимаю, что вы написали. «Субъект не поддаётся провокации, потому что субъект превратил провокацию в материал для роста». Это не отчёт, Звонимир. Это рецензия.

— Но это правда.

— Правда — это не наша юрисдикция. Наша юрисдикция — эффективность. А эффективность — это когда подопечный совершает выбор в результате нашего воздействия, а не вопреки ему. Вы поняли разницу?

— Да.

— Тогда объясните.

— «В результате» — это когда мы толкаем, а человек падает. «Вопреки» — это когда мы толкаем, а человек прыгает.

Самоил моргнул.

— Вы, — сказал он медленно, — вы начали думать как они.

— Как кто?

— Как люди. Вы начали видеть в подопечном субъект, а не объект. Это, Звонимир, профессиональная деформация. В нашем деле она называется «эмпатия» и лечится только одним способом — переводом в другой отдел.

— В какой?

— В отдел наблюдения. Там не нужно провоцировать. Нужно только смотреть. Это легче. И безопаснее. Для всех.

Он подписал бумагу и протянул мне.

— Перевод. С сегодняшнего дня. Без права провокации. Только наблюдение. Запись. Анализ. Без вмешательства.

Я взял бумагу и вышел. В коридоре стоял плакат: «Помни: ты — часть Великого Баланса. Твоя задача — не нарушить, а поддержать». Рядом висел другой, новый: «Перерыв на обед отменён. Обед отменён. Об обеде — забыть».

Глава 8. О наблюдении

Из отдела наблюдения мир выглядел иначе. Раньше я видел точки, в которые нужно было давить — как иглоукалыватель видит точки на теле пациента. Теперь я видел целое: вулканы, дождь, маршрутки, кофейни, людей, которые шли по улицам Елизово, не зная, что за ними наблюдают, и не нуждаясь в этом знании.

Я наблюдал за Колей. Он всё ещё возил маршрутку. Но теперь, когда входила старуха, он выходил и помогал ей. Не потому, что был добр — а потому, что выбрал быть добрым. В первый раз это был импульс. Теперь — привычка. Но привычка, которую он выбрал, а не получил по наследству.

Я наблюдал за Мариной. Она наливала латте и разговаривала с людьми. Не с клиентами — с людьми. Она спрашивала: «Как день?» — и люди отвечали, потому что в её голосе было то, чего не было в голосах других: внимание. Не сочувствие, не жалость, не профессиональная улыбка — внимание. Как будто каждый, кто стоял перед ней, был единственным, кто существовал в эту минуту.

Я наблюдал за дождём, который висел над Елизово, и думал: а ведь дождь — это тоже выбор. Вода выбирает упасть. Или не выбирает? Может быть, дождь — это то, что происходит, когда нет выбора. Может быть, человек — это существо, которое отличается от дождя тем, что может не упасть.

Глава 9. О том, что Самоил сказал в последний день

В последний день моей работы в Камчатском филиале — перед тем как меня перевели в другой регион, потому что «наблюдатель, который привязывается к подопечным, — это не наблюдатель, а турист» — Самоил вызвал меня и сказал:

— Звонимир, я хочу, чтобы ты кое-что понял. Мы — не зло. Мы — функция. Зло — это то, что человек делает с собой, когда не выбирает. А мы — те, кто напоминает ему, что выбор есть. Иногда — через боль. Иногда — через страх. Иногда — через скуку. Но всегда — через необходимость.

— А если человек выбирает добро? — спросил я.

— Тогда мы выполнили свою работу. Потому что без нас он бы не выбирал. Он был бы обоями.

— А если выбирает зло?

Самоил помолчал.

— Тогда мы выполнили свою работу. Но человек — нет. И это, Звонимир, единственная разница между нами и ними. Мы не отвечаем за результат. Мы отвечаем за возможность. А возможность — это не добро и не зло. Это просто дверь. Открытая. В обе стороны.

Он встал, подошёл к окну — в окне был виден Авачинская сопка, залитая светом, который бывает только на Камчатке, когда солнце выходит из-за облаков и смотрит на землю так, будто впервые её видит.

— Знаешь, — сказал он, — я работаю уже три тысячи лет. И за это время я понял одну вещь. Зло не нужно мирозданию. Мироздание прекрасно обойдётся без зла — оно обойдётся без всего. Но человеку нужно зло. Как противовес. Как тень. Как трещина в стене, через которую видно небо. Мы — трещина, Звонимир. Не стена, не небо. Трещина.

Я кивнул. Я наконец понял.

Эпилог. О том, что осталось

Марина закрыла кофейню в тот вечер, как обычно. Вымыла стойку, выключила свет, заперла дверь. На стойке осталась след корицы — тонкий, как линия, которая отделяет одно от другого.

Коля поставил маршрутку в гараж, проверил масло, закрыл капот. Домой шёл пешком, как всегда, мимо детской площадки, где не было детей, но были качели, которые качались от ветра — пустые, но движущиеся.

А я сел на скамейку у автовокзала Елизово и впервые за всю свою инфернальную карьеру сделал то, чего не было в инструкциях: ничего. Просто сидел. Смотрел, как дождь кончается. Как облака расходятся. Как Авачинская сопка выступает из тумана, будто плечо великца, который поворачивается к свету.

И я подумал: может быть, Самоил был неправ. Может быть, мы — не трещина. Может быть, мы — шум. Тот фоновый шум, который человек слышит, когда ему тихо, и от которого он просыпается, потому что не может больше слушать тишину. Шум будит. А потом — выбор. А потом — тишина. И снова шум. И снова выбор.

И это, наверное, и есть жизнь: бесконечный разговор между шумом и тишиной, в котором человек — не собеседник, а тема.

Руководство Инфернального Управления по Камчатскому краю не несёт ответственности за содержание данной записки. Мнения, высказанные автором, не отражают позицию ведомства и являются результатом профессиональной деформации. Все совпадения с реальными людьми, демонами и кофейнями случайны и подлежат списанию.