Гротвинский эксперимент. Глава 30

ГЛАВА 30
Воронин вошёл в прихожую своей квартиры и не торопясь закрыл за собой входную дверь, отсекая за порогом весь тот напряжённый, шумный мир, где каждый шаг нужно выверять, каждое слово — фильтровать. Он посмотрел на себя в зеркало: лицо выглядело ухоженным, даже чуть надменным. С едва заметной улыбкой Воронин поправил причёску — не столько из тщеславия, сколько из потребности сохранить хотя бы внешнюю безупречность, когда внутри всё было неладно.
— Сергей, это ты? — крикнула из гостиной жена. Она сидела на диване, прижав к уху телефонную трубку, и, занятая разговором, машинально сделала звук телевизора тише. Экран мерцал, показывая какой то концерт; разноцветные огни скользили по стенам, но для неё это был лишь фон, заглушающий тишину.
— Да, конечно! — ответил Воронин. Голос прозвучал чуть глуше обычного: он и правда устал сегодня.
— Ужинать будешь? — спросила жена, не вставая. В её вопросе не было особой заботы — скорее простая обязанность, которую она исполняла по привычке. — Если будешь, много не ешь! Нас сегодня Мелконяны пригласили на овощные голубцы. Я тебе утром говорила, помнишь?
— Помню! — сказал Воронин и, чуть нахмурившись, спросил: — А почему овощные? Разве Мелконяны стали вегетарианцами?
— Да, стали. Сейчас многие становятся, так дешевле гостей принимать! — ответила жена, махнув свободной рукой, будто отмахиваясь от несущественной детали.
— Ну, резон в этом есть… — произнёс Воронин и после короткой паузы добавил: — Тогда я, пожалуй, только чай в кабинете выпью, и всё.
Из кухни выглянула пожилая домработница. Лицо её было изборождено морщинами, на щеке выделялись крупные бородавки, но в глазах светилась спокойная, терпеливая мудрость человека, который многое повидал и давно перестал удивляться чужим странностям. Она молча слушала их разговор, потом жестом показала, что всё поняла: чай скоро подаст. Воронин важно кивнул ей — не из высокомерия, а из той вежливой дистанции, которую старался держать со всеми, кто служил в его доме. Затем он прошёл в кабинет и опустился в кресло перед импортным журнальным столиком со встроенным торшером.
Сергей дёрнул за свисающий шнурок с красивой кисточкой, и тёплый свет лёг на полированную поверхность столика, высветив тонкий узор древесины. Он открыл посеребрённую сигаретницу, достал длинную сигарету известной марки, прикурил от вычурной зажигалки и подвинул ближе хрустальную пепельницу, стоявшую по центру. Хрусталь тихо звякнул, отзываясь на прикосновение, и этот короткий звук почему то неприятно кольнул Сергея — будто сам дом напоминал о своей показной роскоши, которую он сам завёл, но которая ему давно опротивела.
Воронин выпустил изо рта плотный дым и стал смотреть, как тот причудливо расползается по комнате, распадаясь на тонкие нити и медленно тая в воздухе. Взгляд его прошёлся по привычной обстановке: по красивому рабочему столу с папками чертежей, по книжным шкафам, заполненным фолиантами с золотым тиснением на обложках. Все эти вещи были подобраны с тщанием, куплены не без труда, стоили немало и по меркам ЭСИ выглядели богато и добротно. Но от этого богатства внутри поднималась тупая, тягучая тоска: он считал свою квартиру «убогой» — не из за мебели, а из за того, что в ней не было жизни, не было тепла, не было ничего, что хотелось бы назвать своим.
Он вздохнул, пытаясь стряхнуть усталость и сосредоточиться на работе. Воронин принадлежал к тем физикам, которые мыслят не формулами, а образами. Его мозг беспрерывно, где бы он ни находился и что бы ни делал, перебирал различные умозрительные «варианты» в поисках той самой «единственно верной» идеи, которую потом останется лишь записать на бумагу. Истина являлась ему не в виде уравнений, а в виде картин — чётких, объёмных, почти осязаемых.
Сейчас он представил в трёхмерной проекции все физические установки, которые они хотели задействовать в задуманном эксперименте, и мысленно начал конструировать их: соединял узлы, прокладывал линии полей, проверял устойчивость конфигурации. Он ждал того самого мгновения, когда его «озарит» — когда все разрозненные образы вдруг сложатся в единую, безупречную картину, и останется только схватить карандаш и успеть зафиксировать её, пока она не рассеялась.
В кабинет вошла домработница и поставила на столик большой поднос. На нём стоял фарфоровый чайник с тонким цветочным узором, чашка с блюдцем, сахарница и маленькая тарелочка с песочным печеньем — таким рассыпчатым, что оно крошилось от одного прикосновения. Воронин буркнул «благодарю», но к чаю не притронулся. Вместо этого он взял с подноса свежую почту и быстро перебрал конверты. Среди них лежал глянцевый иностранный журнал, присланный столичным другом: в нём вперемешку с научными статьями о физике рассказывали о жизни знаменитых учёных — о яхтах, тропических островах, вечеринках с рок звёздами и моделями.
От «вкусных» фотографий, от блеска шампанского, от загорелых тел в мини бикини у Воронина в приступе зависти даже на секунду закружилась голова. Ему вдруг стало невыносимо обидно за свою судьбу: за то, что он, обладая уникальным умом, способным постичь самые сложные законы мироздания, вынужден жить в этой «убогой» квартире, делить вечера с чужой по духу женщиной, прятать свои амбиции за вежливыми улыбками и осторожными фразами. Он со злостью швырнул журнал на столик, и тот лёг, раскрывшись на странице с роскошным особняком, будто насмехаясь над ним. Чертыхнувшись, Воронин снова раскурил потухшую сигарету.
Тут в кабинет проникла жена. На ней было «праздничное» платье, сшитое портными в Гротвинском Доме культуры по «мотивам» образа с обложки модного женского журнала. Ткань топорщилась, и силуэт казался неуклюжим; от этого несоответствия между замыслом и исполнением Сергей ощутил душевный дискомфорт. «На корове седло смотрелось бы лучше!» — мелькнула у него едкая мысль, которую он тут же постарался прогнать, стыдясь собственной жестокости.
— Ну и как я тебе? — спросила жена, сделав оборот посередине кабинета и слегка приподняв подол, словно демонстрируя наряд со всех сторон. В её голосе слышалась надежда на то, что сегодня он посмотрит на неё иначе, увидит не привычные недостатки, а что то хорошее.
— Прекрасна, как и всегда! — сказал Воронин, старательно придав голосу теплоту, которой не чувствовал. И тут же с трудом подавил зевоту.
Они поженились в ранней молодости «по договорённости». В их селе так было принято: и Сергей, и его жена происходили из крестьянских семей, их дома стояли по соседству, а хозяйства фактически представляли собой одно целое. Родственники посчитали, что из них получится идеальная пара. Сергей неожиданно для всех — за исключением отца, который этого отчаянно хотел, — сдал экзамены и начал учиться не в сельскохозяйственной академии, а на физическом факультете известного столичного вуза, где его и заметил академик Логинов. Родня не особенно сопротивлялась выбору Сергея, а со временем стала гордиться его положением и государственными наградами, пусть и вручаемыми тайно. Однако сам Сергей иногда жалел, что выбрал карьеру физика вместо простого крестьянского труда. Принцип «стерпится — слюбится», который исправно работал в родовом общинном строе, в его случае не «выстрелил»: слишком велик оказался разрыв между деревенским укладом и той жизнью, в которую он втянулся.
Жена Воронина, оказавшись в непривычной городской среде и имея достаточно денег, чтобы не думать о хлебе насущном, от безделья объедалась и постепенно утратила не только фигуру, но и ту лёгкость характера, которая когда то в ней была. Она часто говорила невпопад разные пошлые глупости и совершала бессмысленные поступки, и от этого Воронин чувствовал себя в собственном доме чужим. Он нередко думал, не развестись ли ему или сбежать по тихому на Запад, где начать новую жизнь.
Но одно дело — мечты, а другое — реальность. Сергей прекрасно понимал, что ни того, ни другого он не сделает. Разведённому человеку перестанут доверять, он лишится работы и положения. А в случае попытки побега его, как носителя государственных секретов, до конца дней упекут в психиатрическую клинику без «права излечения». Единственным шансом для Воронина стать «счастливым», то есть человеком, настолько известным, что его судьба снова станет принадлежать ему, было чудо. И этим чудом он видел эксперимент, который замышлял вместе с коллегами.
Занятый своими мыслями, Воронин не понял, что ему сказала жена, и переспросил:
— Что?
— Я говорю, наша дочь сегодня у Лушиных ночует. Володя раздобыл где то «Денди», и Паша, Олечка, Игорек затеяли «ночной турнир»! — громче сказала жена, будто надеясь, что громкость поможет ему услышать не слова, а её настроение.
— А, ну да! Конечно! — рассеянно отозвался Сергей.
— Так мы остаёмся одни! У нас будет «романтическая» ночь? Кажется, мы уже несколько месяцев «этим» не занимались! — насколько это было возможно в её случае, игриво произнесла жена и, приблизившись, обняла его.
Воспользовавшись тем, что она не видит его лица, Воронин поморщился, как от зубной боли. Хуже платья жены и самой жены мог быть только секс с ней — эта мысль пронзила его с такой ясностью, что стало стыдно.
— Разумеется, дорогая! Я и сам уже об этом подумал! — в тон жене заставил себя произнести Сергей, а потом, глянув на настенные часы, сказал: — Однако прямо сейчас нам пора! Опоздаем!
— Смотри, ты обещал! — с мечтательной улыбкой произнесла жена и отстранилась, будто её согрела сама возможность того, что вечер будет иметь интимное продолжение.
Воронин бросил в пепельницу опять потухшую сигарету, поднялся, и супруги направились в прихожую. По дороге жена ещё раз поправила платье, пытаясь разгладить складки, и Сергей на мгновение задержал взгляд на её пальцах — неуклюжих, но старательных. И в этом простом жесте ему вдруг почудилось что то трогательное, почти беспомощное, отчего на секунду стало жаль её. Но жалость тут же растворилась в привычной усталости, и он снова надел свою вежливую, непроницаемую маску.
В прихожей он надел пальто, привычно проверил, на месте ли ключи, и открыл дверь. На миг Сергею показалось, что он наконец то выходит из замкнутого круга, где каждое движение заранее известно, каждый жест отрепетирован, а каждое слово — лишь часть давно сыгранного спектакля. Но это было лишь мгновение. Дверь закрылась за ними, они спустились, вышли из подъезда и пошли по тёмным улицам города, где фонари отбрасывали на асфальт неровные жёлтые пятна, похожие на пролитое золото, которого ему никогда не хватало.