Гротвинский эксперимент. Глава 31

ГЛАВА 31
В соседнем подъезде того же дома, этажом ниже, находилась квартира Синеокова. Придя с работы, Дмитрий быстро перекусил бутербродом с тонким ломтиком докторской колбасы и кружком помидора. Такой скромный ужин давно стал для него привычным: физика забирала у него аппетит, а бытовые заботы казались чем то второстепенным, почти чужеродным.
Он привычно закрыл за собой дверь кабинета — словно опускал невидимый занавес между миром обыденности и тем пространством, где рождались идеи. Внутри кабинет Синеокова выглядел необычно, резко отличаясь и от остальных комнат квартиры, и от квартир соседей, славившихся идеальным порядком. Здесь царил тот самый «упорядоченный хаос», смысл которого понимал только он сам. На полу валялись исписанные листки, на столе громоздились стопки старых журналов по физике, а рядом с лампой стояла чашка с давно остывшим чаем, на стенках которой остался тёмный ободок. В воздухе витал запах клея, фломастеров и чуть чуть — старой бумаги: казалось, сама атмосфера комнаты была настроена на поиск истины.
В центре кабинета на лесках с потолка свисал пенопластовый макет сложной конструкции. В нём угадывались очертания ЛПЯН, ТОКОМАКа и небольшого участка сверхпроводящих магнитов БГК. Грубо вырезанные канцелярским ножом и раскрашенные яркими фломастерами, они выглядели как детская поделка, но для Синеокова это была полноценная модель, в которой он проверял свои гипотезы. Каждый блок, каждый стык имел значение, и Дмитрий мог часами переставлять их местами, пытаясь уловить ту самую симметрию, которая скрывалась за видимым беспорядком.
Синеоков нередко работал без сна всю ночь. Он собирал новые пенопластовые блоки, менял местами части уже готового макета, по ходу дела записывая в свой знаменитый блокнот мелькнувшие мысли. Листки, которые в отчаянии вырывал, когда мысль «не шла», и бросал не глядя, усеивали пол, словно бумажные листья поздней осени. Порой Дмитрий, чертыхаясь, разгребал их, отыскивая какую нибудь фразу, «вылетевшую из памяти», без которой дальнейшее рассуждение казалось невозможным. В такие минуты он не замечал ничего вокруг: ни скрипа половиц, ни голосов за стеной, ни даже запаха подгоревшей еды, если Мила забывала выключить плиту. Его мысли витали где то далеко — в холодном космосе, среди квантовых полей и струн, где привычные законы теряли силу, а интуиция становилась главным инструментом.
Дмитрий даже не слышал, как в соседней комнате Мила громко разговаривала по телефону с женой Воронина. Для Синеокова её голос был не более чем фоновым шумом — вроде гудения насоса в подвале, которое замечаешь лишь тогда, когда оно внезапно стихает.
А Мила Синеокова слыла в Гротвино довольно известной особой. С юности она вела разгульную жизнь, с ненасытной жадностью отыскивая «новых» мужчин — и теряя к ним интерес уже после первой ночи. За Дмитрия она вышла «по залёту», рассчитывая после рождения ребёнка оформить развод. Но он неожиданно дал ей всё, чего она, по сути, и хотела: возможность жить безбедно и беззаботно, пусть и в маленьком городке, в роли местной «светской львицы». И это вдруг её вполне устроило.
Со временем Мила стала постепенно терять мужской интерес к себе, и эта утрата делала её злее и коварнее. Люди, хорошо её знавшие, удивлялись, как у такой женщины может быть семья — и не просто семья, а замечательный муж, сын и даже лучшая подруга в лице жены Воронина. В их дружбе было что то парадоксальное, почти болезненное: они одновременно нуждались друг в друге и ранили друг друга словами, как острыми шпильками.
В тот вечер подруги обсуждали по телефону несколько «важных» — разумеется, только для Милы — событий. Первой темой стало появление в городе «бесстыжей» Соколовской Татьяны, красивой «стервы», приехавшей издалека,  никому не известного рода племени. Милу особенно огорчало, что она ничего не знает о прошлом Соколовской, а значит, не имеет рычагов влияния на неё. Она отчаянно завидовала молодости и модельной внешности Татьяны и потому высказала в её адрес больше нелестных эпитетов, чем в адрес всех остальных молодых «хищниц» Гротвино, вместе взятых. Не меньше её волновал и невыясненный вопрос отношений Соколовской с Александром Угольковым — определённо красавчиком, за внимание которого Мила не прочь была бы побороться, хотя бы ради самого ощущения победы.
Следующей темой стала «свежая» машина Audi десятилетней давности, только что пригнанная из самой Германии для Допа («смотрящего за городом»). Константин и без иностранного автомобиля имел репутацию неотразимого сердцееда, но Audi с мягким салоном и ярко светящейся приборной панелью делала его настоящим властителем дум всех женщин «далеко за тридцать» в Гротвино. Закончив восхищаться автомобилем Иванова и его умением устраиваться в жизни, Мила и жена Воронина уничижительно прошлись по беременной сожительнице Кости, словесно превратив её в «прах и пыль», в особу, недостойную ничьего внимания. Неизвестно, до кого бы ещё добрались своими языками эти сплетницы, но Воронина неожиданно вспомнила:
— Ой, нам же к Мелконянам надо!
— Точно! А я и забыла! Хорошо, что напомнила! Выходите, встретимся на улице! — сказала подруге Мила и дала отбой.
Поправив причёску перед зеркалом так, чтобы каждая прядь лежала на своём месте, Мила шумно вошла в кабинет к мужу. Синеоков с широко открытыми глазами лежал на полу при выключенном свете, освещая фонариком поблескивающую фольгой часть пенопластового макета над своей головой. В этом свете его лицо казалось отрешённым, почти неземным, будто он уже наполовину находился в том измерении, которое пытался описать формулами.
— Дорогой, вставай, нам пора идти! — нараспев сказала Мила, глядя на Дмитрия так, как смотрит опытная медсестра на пациента в палате душевнобольных: с терпеливым снисхождением.
— Куда? Я не пойду! — рассеянно воскликнул Дмитрий, стараясь удержать в голове мысль, которая вот вот должна была сложиться в чёткую формулу.
— Нас пригласили Мелконяны на овощную толму, или ты забыл? Идти надо обязательно. Там будет Логинов. Вы наверняка опять пойдёте в библиотеку и будете обсуждать свои физические «шутки дрюки»! — продолжая тянуть гласные, произнесла Мила. Она сделала паузу, чтобы убедиться, что муж хотя бы краем уха её слышит, и продолжила: — Я то к вашей научной болтовне безразлична и тоже бы не пошла, но от Логинова зависит твоя премия, а от Мелконяна — всё остальное, что можно получить в этом противном городишке! Поэтому я иду, и ты не капризничай!
Мила закончила говорить и щёлкнула выключателем. Яркий свет люстры ударил по глазам Синеокова, и он недовольно сощурился: его внезапно вернули из далёкого космоса в тесную комнату с обшарпанными плинтусами и запахом клея. Он тяжко вздохнул, нехотя поднялся, отряхнул колени от мелких пенопластовых крошек и пошёл за женой, словно человек, которого отрывают от важного дела ради какой то незначительной формальности.
Пока Мила возилась в прихожей, поправляя шарф и проверяя, не забыла ли ключи, Дмитрий на секунду задержался у зеркала. Он посмотрел на своё отражение и вдруг увидел не учёного с горящими глазами, а мужчину среднего возраста с морщинами и тенью растерянности во взгляде. Ему стало неловко перед самим собой: будто он предал свою науку, согласившись идти на этот ужин, где больше всего будут говорить о машинах, сплетнях и бытовых мелочах.
Но в глубине души он понимал: Мила права. Логинов задумал какое то «тайное совещание», и в случае отказа действительно мог повлиять на его премию, а Мелконян — на многое другое, что в Гротвино решало судьбу человека. И ещё он понимал, что для Милы эти вечера — не просто способ получить какие то блага, а возможность чувствовать себя нужной, значимой, не потерянной в этом маленьком городе. И пусть её способы самоутверждения казались ему странными, даже жестокими, он испытывал к ней тихую жалость, порой переходившую в подобие любви.
Дмитрий тихо вздохнул и, стараясь не шуметь, подобрал с пола один из разбросанных листков. На нём торопливым почерком были записаны обрывки мыслей — формулы, стрелки, какие то пояснения, понятные только ему. Он аккуратно сложил листок и убрал в карман, словно прятал частичку своей настоящей жизни, чтобы никто не посмел её высмеять.
Когда они вышли наружу, холодный ветер тут же взъерошил волосы Дмитрия, а фонари указали путь по центральной улице. Мила шла рядом, крепко держа его под руку, будто боялась, что он вдруг развернётся и побежит обратно к своему макету, к своим формулам, к своему «упорядоченному хаосу». А он, шагая рядом с ней, думал о том, что наука — это не только поиск истины, но и умение находить равновесие между долгом и мечтой, между семьёй и призванием. И в этот вечер ему предстояло снова искать это равновесие, балансируя между двумя мирами: миром уравнений, где всё подчинялось строгим законам, и миром человеческих отношений, где законы были куда сложнее и непонятнее.