Астма

ОПО «НИИ ПРАВДА» был сложен из внушающего доверие красного кирпича, но, в отличие от четырёхэтажной трёх подъездной сталинки, в которой когда-то жили бабушка и дедушка Олеси, имел пять этажей и один подъезд.

Олеся выучила правила посещения, вызубрила даже. И открыв тяжелую дверь, из которой навстречу выбежала трехцветная взъерошенная и чему-то улыбающаяся кошка, не стала подходить к электронному стенду, а сразу отправилась на пятый этаж.

Лестница была ровно такая крутая, как у её давно покинувших свет стариков, она абсолютно так же пахла сыростью, камнем и покоем, от последней ступеньки последнего пролёта тяжестью переносимых грузов и временем был откусан кусочек, оставляя рваную рану позабытой, но такой родной формы - и Олеся остро почувствовала, что именно по этой лестнице любила подниматься больше всего на свете.

Она ещё не успела поставить вторую ногу рядом с памятным сколом, как пространство расширилось, и Олеся оказалась у огромной стеклянной загородки – длинной, белой, с зелёным подсветом и характерным больничным запахом окружающего пространства. Олеся узнала бы её с закрытыми глазами.

Она пошла вдоль, ожидая вскоре увидеть незаметную дверь во врачебную мекку, а далее поворот в отсек для простых смертных - но ни того, ни другого не было видно. Олеся шла и шла, а стекло всё не заканчивалась - тогда она решила посмотреть наверх и чуть ниже необходимости задирать голову к потолку увидела огромные серебряные буквы ЛОЖЬ ХРОНИЧЕСКАЯ. Как только она дочитала фразу, стена закончилась, и женщина оказалась в весьма немаленьком вестибюле.

Люди здесь сидели на стульях, стояли вдоль столов, ходили между, задевая друг друга локтями, и тут же извиняясь. Не было понятно, кто пациент, а кто сотрудник. Никаких халатов, масок и стендов не было – лишь стандартный автомат по выдаче талонов.

Первичное посещение. Повторное посещение.

Олеся нажала левый прямоугольник.

Лжёте каждый день. Врёте при необходимости.

Лукавите каждый день. Обманываете при необходимости.

Преувеличиваете регулярно. Витаете в облаках.

- Выбирайте «Лжёте каждый день» – не ошибётесь.

Голос был похож на внутренний, но принадлежал совершенно конкретному мужчине, хотя поворачиваться и рассматривать его Олесе не захотелось.

- Очередь раз в пять меньше других. И больше шансов получить отметку. Мне в прошлый раз поставили за «Лукавите каждый день» - но это повезло. Если выберете лукавите, а окажется, что лжёте, могут сразу написать отказ – до четвёртого этажа не доберётесь.

Олеся, поколебавшись, нажала верхний левый прямоугольник.

Автомат послушно выдал талон. С задержкой в секунду раздался звук висящего под потолком монитора. Её номер высветился с пометкой 1.

Она повернулась вокруг своей оси, и увидела кабинет, у которого стояло несколько пустых стульев и не наблюдалось ни одного человека. Постучала и вошла.

- Прямо-таки КАЖДЫЙ день? – Мужчина, удивительно похожий тембром голосом на сделавшего подсказку у монитора, встретил её у самой двери – Или очередь стоять не хотелось?

- Я не знаю – начала было Олеся

- Ну вот сегодня, о чём лгали?

Она мысленно вернулась в поезд, на верхнюю свою полку, на которую взбираться при её весе было чудовищно не удобно, а слезать – так вообще страшно.

- Сказала проводнице, что мечтала о чае в подстаканнике уже двадцать лет, а прошло только семь. Это преувеличение – прервала сама себя Олеся.

- Да, ничего не значащее для сахара.

- Солгала мужу по телефону, что чувствую себя хорошо. Чувствовала себя неважно.

- Лукавство – хотели, чтобы он пожалел вас по другому поводу.

До Олеси вдруг дошло, что он сказал до этого.

- Сказала, что сахар закончился, и попросила проводницу принести ещё. А на самом деле взяла себе на память о поездке, как в детстве.

Только тут Олеся обратила внимание, что в комнате нет стола. Что в ней нет вообще никакой мебели.

- А сахара, между прочим, не хватило ребёнку в соседнем купе. А у него гипогликемия.

У Олеси начала дрожать правая нога.

- Не надо так болезненно реагировать. Ему дали конфеты. То есть я соврал – добавил мужчина и визгливо хохотнул.

Только сейчас она обратила на него внимание.
Был он маленького росточка и хиленького телосложения, с приплюснутым немного черепом, потом на щеках и в подмышках.
Рукава рубашки пожелтели и помялись. Глаза прищурены, цвет определить сложно. Поблёскивают. Вот уж кому подходило определение «плюгавенький».

- Я вам неприятен.

- Очень. – Тут Олеся колебаться не стала.

- Так в чём лжёте-то?

- Делаю комплименты мужчинам, которые особенно не нравятся: тем больше, чем сильнее они противны физически.

- С чем связано?

- С травмой детства. – Не сдержалась Олеся.

- Видимо, всему есть предел. – Мужчина вернул ей карту. – Здесь всё.

- Всё здесь? – уточнила Олеся.

Но плюгавый уже отвернулся к окну.

Она подошла к двери, надеясь, что больше ей ничего не скажут.

- Эти мужчины, которым вы лгали, благодарны вам.

Дверь неожиданно громко хлопнула, хотя Олеся абсолютно точно придерживала её до последнего сантиметра.


На четвёртый этаж спуститься разрешалось только на лифте. Лифт был как в девятиэтажном кирпичном доме времён активной жизни второй её бабушки. Открытый для света и воздуха, с громыхающей железной кабиной и ажурными этажными решётками.

Народу здесь было меньше. Стало даже интересно, как много на самом деле отсеивает пятый этаж.

Четвёртый начинался с порога, поэтому Олеся не видела никаких табличек с названиями.

Мониторов, однако, было аж три, и Олеся подошла к самому дальнему.

Ложь бытовая.

Ложь по работе.

Олеся не поняла, почему нужно было выбирать всего один пункт и не отчитываться за другой, и потому поискала кнопки «Назад» и «Вперёд» – но их не было. Тогда она, чуть ли не зажмурившись, нажала на бытовую, успев подумать, что про работу правду сказать было бы намного легче, а значит это тоже ложь.

Около назначенного ей кабинета сидели три человека. Олеся послушно села четвёртой, если считать от двери.

- Врёте по работе? – Спросила оказавшаяся рядом молодая женщина с опухшими икрами ног.

- Решила выбрать бытовую – удивилась Олеся, уверенная, что кабинеты закреплены строго за выбранным пунктом.

- А я просто не знала, что сказать про быт. - На этих словах из кабинета вышли сразу двое, и её соседка - как поняла Олеся, одинокая - зашла.

- А я вот вру каждый день. – Признался грустный старичок, сидящий ближе всех к двери – Я вообще заправский врун. Съем, что нельзя, и говорю, что это домовой.

- Я вот недавно потеряла дома три тысячи рублей. Мы с мужем решили, что это плата за покой.
- Ну то есть взятка домовому, - поспешно пояснила Олеся.

Старичок посмотрел на неё внимательно.

- Вы очень молодая женщина. Очень-очень. Очень молодая.

Олеся увидела, как из кабинета вышла ещё одна девушка. Она пыталась вглядеться в вышедшую, но та отвернулась.

Молодая. Она.

Конечно, пожилые люди всегда так говорят. Как правило, горько жалея о тех временах, когда уже поставили на себе крест, а можно было бы ещё и не ставить. Пока настоящая старость не наступила.

Время на четвёртом этаже текло запредельно быстро. Олеся только успела заметить, что на стены в коридоре были наклеены полноценные обои: с рисунком, как у её свекрови на кухне, - а старичок уже выходил из кабинета. Третий человек, сидящий около неё, оказался его сопровождающим, и Олесе ничего не оставалось, как пойти следующей.

В комнате находилось два человека. Сидели они спиной к входу, и Олеся подумала, что это какой-то психологический эксперимент. Но когда подошла ближе, увидела, что оба смотрят на пол, на лежащий на нём свитер: точно такой, как был на девушке из очереди.

- Думаешь, сразу надо было отправлять на первый?

- Уже не отправили. В следующий раз.

- А если следующего не будет?

- Косы из листьев, араны. Вот и думай.

- Вам нужна какая-то моя вещь? – Неуверенным тоном, но всё же спросила Олеся.

Наверное, это что-то вроде залога. Для тех, кто с первого раза не прошёл.

К ней развернулись, но на вопрос не ответили.

- Значит врёте в быту? – Уточнил сидящий слева от неё мужчина. И только тут Олеся заметила, что оба они были близнецами. Единственное различие, что «левый» был немного шире лицом.

- Да. Ну. При необходимости. Чтобы не оправдываться.

- То есть вы врёте, чтобы не врать?

- Я часто говорю мужу, что ему надо забрать детей из школы, что я занята буду с мамой, а сама иду в магазин. Ничего не покупаю – поспешно пояснила Олеся – просто хожу и смотрю… на вещи.

- И кого обманывают эти вещи?

Олеся чуть подышала. Незаметно. Но глубоко.

- Свекровь. Она тогда приходит, чтобы освободить сына от детей. Понимаете, она. Ей нельзя говорить правду. Она просто не поймёт.

- А вы много раз пробовали?

- Нет. Я. Просто боюсь её.

- Боитесь её или правды своего отношения к ней?

- Да я всё! Абсолютно всё с самого начала делала не так. Не так резала колбасу: не тем ножом, не на той доске, под неправильным углом. Не высушивала картошку перед жаркой. Дважды сливала мясо, а нужно один. Не так пеленала собственного ребёнка. Покупала неправильные подарки. Всем.

- А теперь подумайте, кто ещё всё делал не так. – Снизу вверх посмотрел на неё правый Близнец.

Олеся вобрала в себя ещё больше воздуха. И тут картинки - как сейчас говорят, флешбэки – пошли одна за другой.

Вот муж приходит с конференции. Она снимает с него пальто, вешает его на крючок, достаёт из шкафа куртку, надевает на него насильно, даёт ему в руки ковёр и выбивалку и буквально выпихивает за порог.

Вот он возвращается из магазина с пакетом яблок. Она видит, что это огромные Гренни Смит, гигантские Ред Делишес и бело-зелёные, почти как стеклянная больничная перегородка, Гольден и начинает орать на него, что можно было купить Симиренко и отечественные, то есть нормальные Гольден, яблоки: маленькие, но жёлтенькие и сладкие, - а не пластмассу за хренову тучу денег.

Муж берёт и кидает яблоки об стену. Из детской выбегают испуганные дети.

- Нам просто часто было тяжело.

- И в чём вы врали?

- Я…Я всегда всё делала одна. С детьми. Он мне не помогал. Мне приходилось врать, только чтобы побыть наедине с собой. Врать ему, что иду туда, куда даже не собиралась. Врать, что у меня температура, чтобы выспаться. Врать, что мне надо навестить собственную маму.

- Не самое сложное враньё. - Прервал добрый Близнец.

И вдруг она вспомнила. Вспомнила ту самую куртку, в которой заставляла мужа вытряхивать ковры.

Ей хотелось, чтобы муж выглядел хорошо. Был как с булавочки. И эту его куртку, в которой он ходил и в лес за грибами, и в мир за светским - которая была с ним с его института, а может быть и старших классов школы - она решила выбросить, как портящую собственное представление об удачном браке.
 
В день уборки, перекинувшись заговорщицким взглядом с матерью, вытащила её из шкафа и пошла на лестницу.

И тут отец семейства оторвался от своих бумаг и, будто почувствовав подвох, буквально выбежал из квартиры. Он, побледневший прямо на глазах, схватил куртку обеими руками и потянул на себя. Но женщины оказались сильнее. Они вырвали вещь из рук мужа и зятя и отправили её в мусоропровод.

- Я ничем не отличаюсь от своей свекрови.

- Прямо-таки ничем? – Уточнил правый Близнец.

- Я. Хуже своей свекрови.

Левый Близнец взял карточку Олеси и поставил в неё печать.

- Странно, что только сейчас дошло – беззлобно заметил правый.

Видно, тиранам в семье разрешается врать на работе – почему-то подумала Олеся, спускаясь на третий этаж на непонятно откуда взявшемся в сталинке эскалаторе.


Стенки по всей длине коридора третьего этажа были проклеены мозаичными ромбиками: сине-красно-жёлто-зелёного, отчаянно ядовитого цвета. Над каждым кабинетом висел воздушный шар. Посередине зала ожидания был каким-то фантасмагорическим образом размещён детский надувной бассейн - оранжевого, а не жёлтого, как в детстве Олеси, цвета.

Венчали картину два монитора, распложенных посередине огромного синего батута.

Ложь родовая.

Ложь историческая.

Пункты Олесю не удивили. По крайне мере, к тому времени как она добралась до кнопок, дважды упав и один раз вынужденно подпрыгнув. При этом она не поняла ни первый. Ни второй.

Женщина понадеялась услышать подсказку от кого-то, стоящего за спиной – но за ней стояла лишь тишина. И тут она увидела стрелку.

Не знаю, смогу ли говорить на исторические темы - пробормотала Олеся, прочитав подсказку – и решительно нажала верхний прямоугольник.

Не успев даже оглянуться на находящихся на третьем этаже, она оказалась в кабинете сразу с тремя людьми.

Это даже не смешно, – подумала Олеся. Один был, двое были. И вот теперь трое.
Однако, присмотревшись, она поняла, что эти трое - одна семья! В комнате были бабушка, сын и внучка.

- Я первая, я первая – закричала третья идентифицированная по похожести и кинулась вырывать карту из рук Олеси.

В какой именно лжи нужно признаваться семилетнему ребёнку?

- А вы говорите всё, что в голову придёт – подбодрила бабушка замершую в молчании Олесю.

- Ну уж мать я точно не плохая.

- Это не правда. И не ложь. – Заметил сын.

И в этот же момент девочка плюхнулась Олесе на колени и сжала пальчиками нос.

Олеся вспомнила, как в их садик приходили клоуны. И один из них надавил на её нос с такой силой, что можно было поверить: огромная пятикопеечная монета в результате выпала именно из него.

- Я даже в сад их не отдала, потому что самой мне там не нравилось – стала защищаться она.

- Правду мы не скажем! Правду мы не скажем! – Девочка убрала пальцы от носа Олеси и зажала ей рот. А затем резко вскочила и за доли секунды оказалась на подоконнике.

Олеся инстинктивно кинулась за ней и сняла в ту самую минуту, как девочка почти полностью открыла окно.

- Я дала тебе жизнь! Я ночами не спала, чтобы ты спала спокойно. Я замоталась ходить по врачам, когда ты болела. Я носила тебя на руках. Каждый раз, когда ты заболевала, я носила тебя на руках. Я несла тебя, огромную, много-килограммовую, в поликлинику больше полутора километров, когда тебя лихорадило, когда к нам отказывались приезжать.

- Ты делаешь мне больно. – Девочка отвела Олесину руку от уха.

Уши болели у старшей дочери Олеси.

- Я отношусь к детям, как к собственности. – Устало проговорила она в пространство между сыном и бабушкой.

- Мне невыносимо знать, что они могут быть счастливы без меня. Без моего отношения к этому счастью.

- Это невыносимо для любой матери.

- Моя мать - ненавидела меня. В детский дом хотела сдать – сказала Олеся, даже не надеясь быть услышанной – хотя я делала абсолютно всё, что нужно и требовалось делать.

- Вот вам и ответ – подмигнул в свою очередь то ли бабушке, то ли ей «сын», и все трое громко, разве что не улюлюкая, засмеялись.

- Хватит с неё исторической правды – декларативно произнесла внучка, выхватив из рук Олеси карту.

Олеся хотела уточнить, что имелось в виду под словом «историческая» - но бабушка, сын и внучка одновременно и с шумом поставили печати, как бы давая понять, что она не просто может, а обязана идти дальше.


На втором этаже, куда наконец-то вернула её самая любимая на свете лестница, не было вообще никого. Ни одного человека. Лишь дорогущий паркет под ногами, обитые деревом стены, пара натуральных, то есть с настоящим огнём каминов. Олеся увидела, что мониторы расположены ровно над этими каминами.

Ложь мстительная.

Ложь обесценивающая.

Олеся почувствовала, что не хочет вникать в смысл пунктов. И быстро нажала на первый, ожидая талон к самой себе.

Вместо этого на экране появился вопрос

Кому?

Некоторое время Олеся соображала, как набрать имя человека, затем, не обнаружив клавиатуры, искала, как его выбрать из какого-нибудь известного системе списка, пока наконец перед ней не появились варианты:

- Мужу
- Илье
- Другу
- Любовнику
- Партнёру

Олеся попыталась осознать смысл прочитанного. Наверное, надо было сначала оценить роль, которую она в большей степени соотносила с Ильёй. И затем только выбрать соответствующий пункт. Но зачем имя мужа было указано и отдельно?

Её рука потянулась к слову Партнёру, но она мысленно плюнула и остановилась на Любовнике.

- Врёте каждый раз
- Врали первый раз
- Врёте при необходимости
- Врёте, чтобы обидеть
- Врёте.

Олеся поняла, что подходит каждый вариант, и - в который раз честно - выбрала последний.

Аппарат выдал талон – пламя в камине под ним погасло. Олеся поискала какую-нибудь дверь, но двери не было. По лестнице с третьего этажа к ней спускался «сын». Он предложил прогуляться по коридору. И тут Олеся заметила, что коридор второго этажа разделён на две части гигантскими, как при и во дворцах, каменными столбами. Она было уже собиралась удивиться, зачем камень там, где дерево, но сын решительно пошёл к одному из столбов - и она двинулась за ним.

- Вам просто не понравился ваш первый раз, так ведь мало кому он нравится – утвердил мужчина как бы у первого столба.

- Ему было всё равно, что он был первым. А для меня это было важно.

- Почему не сказали ему?

- А многие о таком говорят?

Мужчина подошёл ко второму столбу.

- Вы часто притворяетесь с ним?

- Я не притворяюсь вообще. И не могу ему простить, что ему всегда хорошо, а мне никак. Я не могу ему это простить.

«Сын» обошёл второй столб, затем третий, затем обнял четвёртый.

- Вы хотели детей от него?

- Я никогда не думала об этом. Они получились у нас случайно. Но беременной я была очень счастлива.

- Так в чём же была основная ложь?

- В том, что я всегда хотела нормальную семью, где все заботятся друг о друге, а у нас

- Нет, не в этом. – Перебил её мужчина.

- В том, что я не считала его хорошим отцом?

- Ну. Хороших, в понимании женщин, отцов для их детей вообще не очень много на свете.
Было. В вашем поколении. – Почему-то добавил «сын».

- Наверное, я просто хотела, чтобы он был таким, как я нарисовала его в детстве.
 
- А вы рисовали будущего мужа?

- Да. С головой льва и телом лошади. – Олеся только сейчас поняла, что это значило.

- Я, наверное, постоянно врала, что он соответствует моему представлению.

- Так же, как врали вызывающим отвращение мужчинам, что они привлекательны?

Информация у нас поставлена хорошо. – Закономерно вспомнила Олеся и даже улыбнулась.

Мужчина перестал обнимать четвёртый столб, взял карту Олеси.

- У вас есть шанс на первом этаже. Он у всех есть. Но он Последний. Если печать не ставит верхний этаж – есть возможность вернуться на повторное собеседование. Если печати поставлены - значит вы говорите ничего не значащую правду.
Которая ничего не может исправить.


То есть получить печать сразу, на всех верхних этажах – это ПЛОХО?

Но почему никто не предупредил её? Почему никто об этом даже не пытался заговорить? Она готовилась к поездке четыре года. Репетировала осознанность. Учила себя не витать в облаках, когда ей задают конкретный вопрос

- Видели прямоугольник «Витаете в облаках» на первом мониторе?

- Да.

- Почему не нажали его?

- Мне показалось, что нечестно будет делать вид, что я не понимаю, что…говорю - буду говорить в кабинете.

- Верно. Его, этот пункт, никогда не показывают тем, кто на самом деле витает. Они его просто не видят.

- То есть это очень плохо, что я видела его, что мне его показали?

- Нет, это не очень плохо. Это даже хорошо. Возможно, там… что-то получится.

- А кто… будет там? - Олеся подождала специально. – Психиатры?

- Вы давно догадалась, кто.

Олеся поняла, что надо ещё спросить, почему из трёх человек третьего этажа на второй спустился именно мужчина. А не женщина. И не ребёнок.
Но мужчина уже ушёл.


На первом этаже не было никаких мониторов. Это было один сплошной кабинет, гораздо меньший, чем пространство каждого из предыдущих вестибюлей.
Олеся ожидала увидеть какую угодно обстановку, но только не ту, что окружила её в реальности.

За обыкновенным офисным столом среди вороха бумаг сидела обыкновенная девушка, с серыми глазами и волосами цвета сухого асфальта. В ней не было ничего ведьминского. Больше всех она было похожа на администратора государственного учреждения. Девушка читала с листков, которые держала в руках. Когда Олеся подошла к столу и, спросив разрешение, присела на стоящий рядом, как у врачей, стул, она увидела, что у левой руки ведьмы лежит папка, на обложке которой написано: Олеся Ч. 18.05.1980. Севастополь.

Девушка молчала. Олеся тоже. Она всё ждала, что ведьма поднимет на неё глаза, и они начнут менять свой цвет. Ждала покалываний в груди и лопатках - потери энергии, в конце концов.

Но ничего этого не происходило. Девушка продолжала внимательно читать, меняя страницу за страницей. Прошло несколько минут.

Олеся вздохнула и вдруг услышала собственный голос: «Всего четыре слова».

Она вздрогнула, твёрдо осознавая, что её рот был закрыт и абсолютно точно не издавал никаких звуков. Внимательно посмотрела на ведьму – и её обнял страх. Сидевшая перед ней женщина была точной копией Олеси в год, когда Илья сделал ей предложение. У женщины были её скулы, её чёлка, её, то есть мамина красная блузка с двумя карандашами на кармашке (из Берёзки, между прочим) и маникюр, с мизинца правой руки так не вовремя потерявший кусочек вишнёвого лака.

«Всего четыре слова» - прозвучал её собственный голос, и Олеся убедилась, что это говорит ей ведьма.

Олеся сложила руки и ноги крестом, потёрла себя за предплечья, огляделась. В комнате стояло несколько книжных шкафов, и она внезапно вспомнила, как они передвигали мебель, и абсолютно такой же шкаф упал на мужа. Он ничего не сказал ей тогда, но спустя какое-то время после сбивчивых своих извинений обернувшись на угнетающую упрёком тишину, она заметила в его глазах слёзы.

- Я его не люблю.

Ведьма посидела секунд двадцать, затем сложила бумаги в папку, взяла Олесин пропуск, поставила в нём отметку о выходе с запасом в десять минут и очень вежливым низким, почти что контральто, голосом пожелала Олеси удачи.

Как Олеся выходила из здания – она не помнила. Не зафиксировала и подробности дороги до вокзала. Заняв свою полку, она заснула, не дожидаясь отправки поезда, и проспала все тридцать шесть часов.

Диагноз сняли через три месяца.

Ещё через шесть Олеся влюбилась.