Наташа Сидорова и Кант соблазнение

После той лекции Кант не ушёл в свой XVIII век, а остался бродить по коридорам университета — будто искал повод снова встретить Наташу. И повод нашёлся: на стенде висело объявление: «Круглый стол: „Этика и мода: где граница?“».

Кант встал перед афишей и нахмурился. Потом вздохнул так глубоко, что камзол чуть не лопнул по швам.

— Абсурд, — пробормотал он. — Мода не подлежит категорическому императиву. Но… я должен туда пойти.

Наташа появилась ровно в 14:00, в том же купальнике, но теперь с академической шапочкой — её кто-то подарил на прошлой лекции как символ «неожиданного признания».

— А, господин Кант! — радостно воскликнула она. — Вы пришли! Значит, согласны, что этика должна быть удобной?

Кант хотел было строго возразить, но поймал её улыбку — и слова застряли где-то между «долгом» и «моральным законом». Вместо этого он неловко поправил манжету и пробормотал:

— Я пришёл… чтобы зафиксировать противоречия эмпирического опыта.

— Отлично! — Наташа усадила его рядом с собой за круглый стол. — Значит, вы будете моим научным оппонентом.

Начался спор. Наташа доказывала, что если одежда дарит человеку уверенность, это уже этично. Кант возражал, что мораль не зависит от температуры тела. Но чем жарче становился спор, тем чаще он забывал строгие формулировки и вместо «в соответствии с всеобщим законодательством» говорил: «Но согласитесь, госпожа Сидорова, когда вы так улыбаетесь, даже категорический императив звучит… мягче».

В перерыве Наташа принесла ему стакан лимонада.

— Это не по протоколу, — буркнул Кант, но взял. — Но я допускаю, что жажда — это феномен, требующий немедленного разрешения.

Она рассмеялась, и он вдруг понял, что впервые в жизни ему хочется не доказывать правоту, а просто сидеть рядом и слушать этот смех.

Вечером, когда зал опустел, Кант стоял у окна и смотрел, как Наташа складывает свои конспекты, попутно рассказывая уборщице, почему Сартр был прав насчёт свободы выбора в гардеробе.

— Вы страдаете по ней, да? — тихо спросила уборщица, протирая тряпкой кафедру.

Кант вздрогнул.

— Я… не страдаю. Я переживаю когнитивный диссонанс. Моя система ценностей… слегка смещается.

Уборщица хмыкнула:

— Ну да, ну да. У нас тут каждый второй философ после её лекций такой. Будто все аксиомы разом поплыли.

Когда Наташа наконец вышла, Кант поспешил к ней — так поспешно, что чуть не наступил на собственный чулок.

— Госпожа Сидорова, — выпалил он, — я хотел бы… то есть, я должен признать: вы заставили меня усомниться в том, что я считал незыблемым.

Наташа посмотрела на него и вдруг стала серьёзной — на целых три секунды.

— Знаете, Иммануил, иногда самое важное открытие — это когда понимаешь, что мир не обязан быть строгим. Он может быть… солнечным. И в купальнике.

Кант помолчал. Потом тихо сказал:

— Возможно, в этом и есть высшая мораль: позволить миру быть солнечным. Даже если это противоречит всем трактатам.

И Наташа улыбнулась — так, что даже бронзовый памятник у входа будто чуть-чуть потеплел.