О Законе

Был конец лета, но в городе уже пахло осенью. Не опавшими листьями – их ещё не было, – а как-то иначе: пылью, остывшим асфальтом, вчерашним дождём. В комнате было светло и сухо. Солнце лежало на полу жёлтым пятном. За окном ровно, как большая сонная муха, гудела улица.

Человек сидел за столом. Перед ним лежал лист бумаги, исписанный мелким, неровным почерком. Схема. Стрелки. Слова: «облако», «земля», «разность», «пробой». Он смотрел на лист, как смотрят на телеграмму, в которой всё уже сказано, но легче от этого не стало.

– Что ты делаешь? – спросил голос.

– Разбираюсь.

– В чём?

– В грозе.

– Опять?

– Да. Ночью была гроза. Я не спал.

– Помню. Ты говорил, что боишься.

– Говорил. А потом подумал: если я пойму, как это устроено, – перестану бояться.

– И как? Понял?

– Смотри.

Он развернул лист. На нём было старательно выведено: вверху облако, внизу земля, между ними – зигзаг. Сбоку – мелкими буквами, как в школьной тетради: «ледяные кристаллы, столкновение, заряд, пробой, гром».

– Вот, – сказал он. – Всё просто. Внутри облака сталкиваются льдинки. Возникает разность потенциалов. Вверху – одно, внизу – другое. Копится. Потом – разряд. Молния. А после – гром.

Он поднял глаза. Улыбнулся, но не весело, а как человек, который поставил галочку в списке.

– И всё?

– Всё. Никаких богов. Никаких бочек. Никакого голоса.

– И тебе от этого спокойно?

– Да.

– Правда?

Он хотел ответить сразу, но что-то в горле застряло. То ли воздух, то ли слово. Он откашлялся и посмотрел в окно, где между домами, как между страницами книги, торчал кусок синего неба.

– Ну… почти.

– Почти?

– Да, почти. Потому что, когда я это понял, гром перестал быть тайной. А тайна, она, знаешь, как будто согревала. Даже когда пугала.

– То есть ты променял страх на ясность?

– Да.

– И что оказалось?

– Оказалось, что в ясности нет тепла. Есть порядок. Есть точность. Но нет присутствия.

– Какого присутствия?

– Ну, того самого. Что кто-то есть за этим. Не механизм, а живое. Как в детстве, когда смотришь в небо и тебе кажется, что оно смотрит в ответ. А теперь – я смотрю и думаю: «Скопление звёзд. Свет шёл миллионы лет». Красиво. Но это уже не про меня.

– А раньше было про тебя?

– Раньше мне казалось, что всё – для меня. Что мир – как огромный дом, и я в нём – живой, а не так, случайно. И что кто-то смотрит, как я сплю, как я дышу. И не наказывает, а просто видит.

– А теперь?

– А теперь я сам всё вижу. И от этого – как будто за стеклом. Всё объяснено, подписано, экспонаты. Но никто там не живёт.

Собеседник помолчал.

– А зачем ты тогда вообще стал разбираться?

– Чтобы не бояться.

– И что, перестал?

– Перестал бояться грома. Но появился другой страх.

– Какой?

– Страх, что больше никогда не будет по-настоящему интересно. Что всё можно объяснить. И в этом объяснении исчезает… ну, знаешь, вот это «о!». Когда смотришь на небо и не думаешь. Просто смотришь. А теперь я не смотрю. Я разбираю.

– А можно разобрать и оставить?

– Нет. Разобрал – всё. Обратно не соберёшь. Я же не могу забыть, что гром – это звук от разряда. Я буду слышать его и думать: «Разряд. Скорость звука. Три секунды – километр». И это уже не гром. Это лекция.

– Тебя это мучает?

– Нет. Но мне от этого… как бы сказать… холодно. Как будто я сам стал частью прибора. И прибор работает. А жить – некому.

Он снова посмотрел на лист. Потом взял карандаш и медленно, через силу, зачеркнул слово «гром».

– Вот, – сказал он. – Теперь это просто звук. Физика. А раньше это был голос.

– Чей?

– Не знаю. Но я его слышал. Бабушка говорила – Бог. Дед – просто небо. А я слышал и то, и другое. И это было цельно.

– А теперь?

– А теперь – зачеркнуто.

Он откинулся на спинку стула. Стул скрипнул. За окном проехал трамвай, и стёкла мелко задребезжали.

– Знаешь, что самое паршивое? – сказал он. – Я сам это сделал. Сам сел, сам разобрал, сам зачеркнул. Меня никто не заставлял.

– Ты хотел ясности.

– Да. И получил. Только оказалось, что ясность – это не свет. Это стерильность. Как в палате. Всё белое, всё понятно, а дышать нечем.

– А что бы ты хотел?

– Не знаю. Может, оставить щёлку. Как в детстве, когда боишься грозы, но всё-таки выглядываешь в окно. И страшно, и хочется. А теперь – ни страха, ни желания. Одна таблица.

– А если попробовать не разбирать, а просто смотреть?

– Пробовал. Но я уже не вижу. Я вижу только то, что уже понял. Это как заезженная пластинка: на небо смотришь – а в голове одно и то же. Физика.

– Но ведь физика тоже красива.

– Красива. Только она чужая. Она про всех. А мне было нужно – про меня.

– А разве это не одно и то же? Ведь и небо, и облака, и твоя бабушка – всё это тоже было настоящее. Просто слова другие.

– Слова – это не пустяк. Слова – это то, чем мы огораживаемся от пустоты. Убери «Бог перекатывает камни» – и останется «акустическая волна». И это правда. Но в этой правде я не помещаюсь.

– А куда ты помещаешься?

– В сказку. В глупость. В тёплое. В то, что нельзя доказать, но можно пережить.

– Тогда, может, ты не там ищешь?

– А где?

– Не в грозе. А в себе. Ведь гром не изменился. Это ты изменился.

Человек посмотрел на свои руки. Обыкновенные. Тёплые. Левый рукав закатан, у локтя – след от ручки.

– Да, – сказал он тихо. – Я изменился. И от этого не уйти.

– А может, и не надо уходить?

– А что тогда?

– Идти дальше. Не назад, в детство, а вперёд. Через знание. Может, за знанием снова будет тайна. Только другая.

– Ты думаешь?

– Не знаю. Но если ты сейчас остановишься, будет совсем тоскливо.

За окном солнце уже ушло. Комната стала серой, как старая фотография. Лист на столе лежал, как остывшая печь. Карандаш скатился на пол.

– Я, наверное, пойду пройдусь, – сказал человек.

– Иди. Только не бери с собой схему.

Он усмехнулся.

– Не возьму. Хотя в голове она всё равно останется.

– Ничего. Пусть лежит. А ты пока поживи без головы.

– Это как?

– Просто иди. Смотри по сторонам. Не раскладывай. Может, тогда и гром снова заговорит.

Человек встал. Надел ботинки. У двери обернулся.

– А если не заговорит?

– Тогда будешь слушать тишину. Это тоже разговор.

Он вышел. В комнате остался лист бумаги, на котором было что-то вычерчено и зачёркнуто. И слово «гром», перечёркнутое карандашом.

Но под ним, еле заметно, было написано детской рукой, простым карандашом, ещё давно:

«Бог перекатывает камни».