Наташа, Кант и точка G

— Наташа, я должен признаться, — Кант нервно поправил камзол, будто тот вдруг стал ему тесен. — С тех пор как я оказался в этом веке, мои категории познания дают сбои. Я всё чаще думаю не о трансцендентальной эстетике, а… о чём-то совершенно ином.

— О чём же? — Наташа поудобнее устроилась на стопке учебников по этике и хитро прищурилась.

— О некоей… точке, — пробормотал Кант, отводя взгляд. — Говорят, она способна перевернуть представление о человеческом опыте.

Наташа едва не поперхнулась чаем.

— Ты про точку G? Да ты что, Иммануил! Это не философия, это… ну, почти эмпирика, но не та, о которой ты пишешь в своих трудах.

Кант покраснел так, что даже пудра на парике, казалось, пошла розовыми разводами.

— Я не собираюсь её… исследовать, — поспешно уточнил он. — Я хочу её понять. Как феномен. Как нечто, что существует вне категорий пространства и времени, но при этом радикально меняет восприятие действительности. Это ведь почти как вещь в себе — мы знаем, что она есть, но познать её напрямую невозможно.

Наташа расхохоталась, потом махнула рукой:

— Ладно, философ, давай по-твоему. Будем искать как категорию. Где начнём? В «Критике чистого разума»?

— Нет, — твёрдо сказал Кант. — Начнём с определений. Нам нужна методология.

Они разложили на столе всё, что нашли в библиотеке: словарь философских терминов, учебник анатомии (его стащили с кафедры биологии), том «Метафизики» Аристотеля и глянцевый журнал, который Наташа прихватила из холла — на всякий случай, «для эмпирических данных».

— Итак, — Кант постучал пальцем по словарю. — Если мы рассматриваем эту точку как объект познания, мы сталкиваемся с фундаментальной проблемой: она не поддаётся объективному наблюдению. Её нельзя измерить линейкой, взвесить или зафиксировать под микроскопом. Следовательно, она существует только в субъективном опыте.

— То есть ты хочешь сказать, что её нет? — уточнила Наташа.

— Я хочу сказать, что она — как свобода воли, — вздохнул Кант. — Мы не можем доказать её существование научными методами, но без неё вся система рушится.

Наташа задумалась, потом вытащила из стопки журнал и ткнула пальцем в статью:

— А тут пишут, что это вопрос правильной интерпретации данных. Типа, надо не искать точку, а создать условия, при которых она сама проявится. Как озарение.

Кант посмотрел на журнал, потом на Наташу, потом снова на журнал.

— Это не наука, — строго сказал он. — Это… журналистика.

— Зато практично, — парировала Наташа. — Слушай, давай так: ты мне объясняешь, как Кант подошёл бы к проблеме неопределённости, а я… ну, попробую применить это на практике. Чисто как мысленный эксперимент.

Кант замер, потом медленно кивнул:

— Хорошо. Допустим, мы принимаем постулат: точка существует. Тогда наша задача — не найти её, а описать условия её возможного проявления. Как в случае с априорными формами чувственности: пространство и время не даны нам в ощущениях, но без них опыт невозможен. Значит, и эта точка — не объект, а условие особого рода опыта.

Наташа слушала, кивала, а потом вдруг хлопнула ладонью по столу:

— Вот! Ты сам всё сказал! Это как с твоей моралью: не надо искать, где она прячется. Надо создать такие условия, чтобы она сама себя проявила.

Кант помолчал, потом тихо произнёс:

— Пожалуй, ты права. И, знаешь… в этом есть своя красота. Не в поиске, а в готовности к встрече с неизвестным.