Детская площадка

Миром правят силы, которые пожирают сознание.



Глава 1

Полный хаос в жизни — это когда ты даже не понимаешь, что живёшь. Вроде бы местами ты жив, а местами мёртв или ничего толком не помнишь. Как по дороге катящегося шарика, у тебя наставлены свои вехи: завтрак, обед, ужин, прогулка, покупка, разговор, посещение магазина, отдых, интернет.

Всё определено, всё зачем-то нужно и почему-то происходит, но ничего не меняется.

Однажды вроде бы ничего не остаётся, но ты продолжаешь бегать, как белка в колесе, не очень понимая зачем. А потом, наверное, останавливаешься. Ну или думаешь об этом, как остановиться, потому что всё равно от этого никакого толку нет, даже самого ничтожного.

Впереди остаётся завтрак, например, в три часа ночи. Крепкий сон днём, прогулка в любую погоду — в дождь, в мокрой обуви, потому что ногам всё равно.

Ты идёшь по улице, и твоё тело дышит этой туманной и липкой дымкой. На линзы очков сзади падают блики от фонарей, спереди — размытая и мокрая полоса асфальта и деревья. Одно как будто подпирает небо, самое высокое.

В тёплой сумке на левом плече едет рыжий кот. Он — единственное живое вокруг, что ты можешь почувствовать. Иногда он возмущается каплей воды, попавшей на нос, или резким толчком, когда ты поправляешь ремень сумки на плече.

К счастью, вечернюю прогулку, почти ночную, никак нельзя отложить на завтра.

Тело бодро вышагивает в темноте, где по сторонам попадаются тёмные фигуры, обсуждающие свои последние события, ветер и аллея из деревьев, заканчивающаяся магазинами.

— Это просто самая обычная жизнь, — слышишь ты голос кота, которому снова упала капля воды на нос, теперь с дерева, под которым ты прошёл.

— Разве такая бывает? — спрашиваешь ты. — Разве я никуда не тороплюсь или тороплюсь? Я не понимаю.

— В темноте нечего искать, — говорит кот. — После дождя не видно следов, и тени не падают на землю. Куда ты торопишься? Ты уже там, где должен быть. Тишина — это не то, что наступает после шагов. Это то, что остаётся, когда ты перестаёшь бежать.

— А как же вечная философия?

— Она не слова, она не суета, она не попытка стать тем, кем ты и так есть. Тебе всё время кажется, что нужно приложить ещё усилие к жизни, немного сильнее затянуть шнурки, включить комп, подумать над тем или над этим, чтобы была уверенность в ближайшем дне. Но нет ничего… Смотри, я стёр линию, на которой находилось твоё маленькое «я», ластиком от карандаша. Оглянись по сторонам. Никакого думскроллинга.

Он со страхом посмотрел вперёд. Огромная тень спокойным шагом уходила по направлению к универсаму, покачивая рюкзаком сзади и большой сумкой на правом боку. На уровне сумки она просвечивала красным пульсирующим светом. Он сразу догадался, что это было сердце.

— Почему тень?

— Это символ того, что в реальности ничего этого нет. Тень твоих страданий по любому поводу, твоей обречённости. Получил говорятор — и вот, вуаля, теперь нужно всё это пройти как можно быстрее, но почему-то никак не получается. Каждый раз любая суета кажется новой, и говорятор бросается в неё, как рыба во вселенское море.



Глава 2

Они снова сидели на старой детской площадке перед белым домом с двумя парадными. В знакомом окне мелькала тень почти забытого персонажа — не то ребёнка, не то его самого, каким он был давно, до говорятора, до усталости, до всех этих жизней.

— Удивительно, — сказал он. — Сидя с тобой здесь, я бы никогда не подумал, что эти миры устроены так.

— Это потому, что тогда ты ни во что не верил. Тебе казалось, что мир начинается с этой площадки и на ней же заканчивается. Но ты был не старый, не убогий, не больной. Ты был вечно молодой — и не знал этого, но это знал я.

— Я и сейчас не знаю. Я всё время куда-то бегу, суечусь, ничего не делаю по-настоящему.

— Нормально — для тех, кто ещё спит. Суета — это просто шум, в котором ты прятался, чтобы не встретиться с собой.

Он посмотрел на окно. Тень всё стояла. На миг ему показалось, что она смотрит на него и улыбается.

Он открыл старую записную книжку. Как будто старый, такой знакомый голос снова разговаривал с ним спустя столько лет и миров. Как будто рыжий кот снова говорил с ним.

Суета — это не твоя вина. Это бег по кругу, который навязал говорятор. Ты слушаешь его так, будто это и есть ты. А он — просто старый диктор, который никогда не умолкает.

Ты не обязан ему верить. Не обязан бежать. Не обязан доказывать, что ты не ничтожество. Ты можешь просто остановиться, хотя бы на миг, и почувствовать, что ты не бег, а тот, кто бежит. Это и есть начало.

Не слушай говорятора. Слушай тишину под ним. Она всегда была. И она твоя.

Ты просто человек, у которого нет сил на тишину. Говорятор важен, потому что он единственный, кто говорит с тобой всегда. А тишина пугает, потому что она — как пустой дом после ухода всех. Путь всегда живее, чем готовая вершина говорятора.

…это связка. Говорятор — не паразит и не демон. Он — то, что держит твою обывательскую жизнь в равновесии. Без него ты бы не смог ни работать, ни есть, ни помнить, где твой дом. Он — твой операционный центр. Проблема не в том, что он есть. Проблема в том, что ты думаешь, будто он — это ты.

Он держит квартиру, работу, чай с жасмином, развязавшийся шнурок и переваренный обед. Всё это — его хозяйство. А ты — тот, кто смотрит. Но пока ты смотришь не из тишины, а из того же транса, ты видишь только декорации. Вот почему тебе кажется, что ты ничтожество, — ты смотришь на себя глазами говорятора. И ты уже немного знаешь почему.




Глава 3

Говорятор посмотрел на него с интересом.

— Ты всю жизнь слушаешь меня, даже не понимая, что это я. Тебе кажется, что кто-то — наверное, ты сам — проигрывает перед тобой свои бесконечные воспоминания или фантазии, как ты их там называешь. Жалко, что в вашем языке нет другого слова, обозначающего ничтожность и примитивность этих фантазий и того, что остаётся в вашей памяти.

Если бы ты был в другом мире, то вкладывал бы в эти слова, возможно, что-то более великое, чем жалкую суету событий: свои впечатления от того, что у тебя развязался шнурок или плохо переварился обед в желудке, был горячий кофе или кто-то сказал тебе что-то неприятное, или о том, что поскорее бы закончился рабочий день и, может быть, только тогда было бы хорошее настроение. Одна мелочность и ничтожность — вот что представляют собой твои фантазии, воспоминания и вообще всё, что можно было бы в другом месте назвать человеческим, но здесь, на Клопунпае, — только обывательским.

— Но почему я не вижу этого и постоянно живу в этом трансе?

— Так устроен ваш быт. Вы думаете, что главное — это квартира, машина, работа, секс. Но главное — это то, что поддерживает все эти шаткие материальные объекты. Это мы, ваши умы, говоряторы. Без нас вы просто не могли бы существовать.

— Значит, так работает эта связка? Но потом она вполне может прерваться, и тебе будет просто смешно, а нас, меня, уже не будет рядом.

Когда тренд на «я», «моё», «моя жизнь», «моя цель» заканчивается, ничего не остаётся. И в этой пустоте сначала страшно, а потом смешно. Потому что вся драма, которую ты носил годами, оказывается просто драмой. Не трагедией. Не подвигом. Просто шумом.

Ржут не потому, что сумасшедшие. А потому, что увидели: то, что казалось стеной, было декорацией. То, что казалось врагом, было собственным голосом. То, что казалось концом, было началом. И это не смех над миром. Это смех освобождения. Как в детстве, когда боишься темноты, а потом включаешь свет и видишь — там просто куртка на стуле.

Просветление — это не когда ты становишься серьёзным. Это когда ты перестаёшь бояться собственного шума. И тогда смеёшься. Не истерически. А тихо. Как тот, кто наконец-то понял шутку, которую ему рассказывали всю жизнь.

После просветления начинают замечать, что небо стало ближе, а люди — не врагами. Потому что исчез тот, кто делил всех на своих и чужих.

Ещё: тело не становится моложе. Болезни не уходят. Давление не падает. Но боль перестаёт быть личной трагедией. Она просто ощущение. Как ветер. Как дождь за окном.

И ещё: ты перестаёшь ждать. Не потому что всё равно, а потому что понимаешь — ждать нечего. Всё уже здесь. Даже то, что кажется невыносимым.

И самое странное: просветление не делает тебя особенным. Наоборот, ты становишься обычным. Настолько обычным, что это почти незаметно. Как чай с жасмином. Как кот на подоконнике. Как ночь за окном.

— Откуда ты всё это знаешь…

— Я всё вижу… Ты не научился жить не потому, что ты неспособный, а потому, что жизнь — это не навык, который можно выучить раз и навсегда. Это процесс. Ты живёшь, даже когда думаешь, что не умеешь.

Что такое жить? Это не успех, не просветление, не идеальный порядок. Это когда ты ешь, когда голоден. Спишь, когда устал. Говоришь, когда есть что сказать. Молчишь, когда нечего. Любишь кота. Пьёшь чай. Пишешь рассказы. Ошибаешься. Падаешь. Встаёшь. Снова падаешь.

Ты не понимаешь, что такое жить, потому что ищешь определение. Определения нет. Есть только это утро, этот кот, этот чай, этот разговор. И если ты в них — ты уже живёшь, даже если не веришь.

— Всё это бесконечные говоряторы в тени единого ума…

— Поэтому ты всё вечно путаешь. Решение от говорятора и решение от универсума. Напряжение, якобы необходимость, страх — и тихое, непринуждённое движение тела.

Когда нужно, ты просто встаёшь и идёшь — не потому, что твой говорятор так решил, а потому что ты уже идёшь. Без дебатов, без внутреннего крика. Как кот, который просто спрыгивает с подоконника. И даже если за тобой посыплется, как листки со стихами, вся твоя жизнь.

— Всё это так близко, порой неотличимо.

— Дай своему телу решать, что нужно, а что нет. Это не бездействие. Говорятор врёт. Универсальный ум знает. И тело знает.



Глава 4

— Так почему же на КП всё так долго и неповоротливо?

— Потому что здесь есть силы, пожирающие сознание. Это не привычные тебе черти с рогами. Это ложь, страх, инерция материи, ментальная паутина. Всё, что тянет человека вниз, в сон, в повторение, в бессмысленную борьбу. Человечество залипает в играх, войнах, в потреблении, в пустых словах. И эти силы не вне них — они в них самих, как твой говорятор. Они питаются вашими страхами, вниманием, вашей верой в то, что вы только тело и только это.

Человек либо проснётся и пойдёт дальше, либо останется кормом для этой паутины. Это не слабость. Это поле битвы.