двор 5 бизнес бутылка и скандал

Глава 1. Июнь. Жара
Июнь 2021 года ударил жарой так, будто солнце решило свести счёты со всем городом разом. Асфальт плавился, берёзы опустили ветви, как побитые собаки, а в воздухе висела плотная, липкая духота, от которой трудно было дышать. Петр выходил на работу в пять утра, пока ещё прохладно, и к девяти уже выжимал майку, которая становилась тяжёлой, как мокрое полотенце.

Тётя Ася сидела на скамейке в тени беседки — в парике Мирейль Матье, в лёгком платье, с веером, который она сделала из газеты. Мороженое продавала через день — в сильную жару оно таяло быстрее, чем она успевала считать сдачу. Но деньги шли, и Ася была довольна.

— Петр, — сказала она однажды, когда он пил воду, сидя рядом, — я тут подумала.

— Опасно, Ася. Вы когда думаете, потом всегда командуете.

— Не командую, а предлагаю. Вот. Предлагаю. Бизнес.

— Какой ещё бизнес?

— Овощи. С рынка. Торговать.

Петр поперхнулся водой.

— Ася, вы мороженое еле вытягиваете. А овощи — это другое. Закупка, хранение, перевозка, порча…

— Я знаю, что такое овощи. Я сорок лет огород держала. Помидор от огурца отличу с закрытыми глазами. И ты отличишь. Вот смотри — бизнес простой: утром едем на оптовый, закупаем, вечером продаём на нашем рынке. Свежее, дешёвое, местное. Народ берёт.

— А кто продавать будет?

— Я. Ты. Команда.

— Ася, у меня работа. Двор. ЖЭК.

— Двор — утром. Овощи — днём. Утром чистишь, днём торгуешь, вечером — сидим на лавке. Как всегда. Только с деньгами.

Петр молчал. Жара стояла, мухи жужжали, и где-то за домами орал радиоприёмник. Он думал. Думал о деньгах, о работе, о времени. И — если честно — о другом.

Если он будет торговать с Асей — он будет рядом с ней. Каждый день. Это — плюс. Ася — его друг, его опора, единственный человек, с которым он может быть собой.

Но ещё — если он будет ездить на рынок, будет бывать в городе чаще. А в городе живёт Юля. Которая приезжает к матери. Которая гуляет с Буки. Которая проходит через двор в лёгком платье, и её худые загорелые ноги блестят на солнце, и её короткие тёмные волосы пахнут чем-то цветочным, и он не может дышать, когда она рядом.

Два зайца. Один выстрел.

— Ладно, — сказал он. — Давайте попробуем.

Ася засияла.

— Вот! Я знала. Я знала, что согласишься. Ты — деловой. Не дворник — бизнесмен. Завтра едем на оптовый.

Глава 2. Июнь. Первый день
Оптовый рынок был на окраине — грязный, шумный, пахнущий землёй и зеленью. Петр ехал на старых «Жигулях», Ася сидела рядом, держась за ручку двери, и командовала.

— Налево. Налево, я говорю. Вот тут, за ангаром, овощи. Прямо — фрукты, нам не надо. Налево.

— Ася, я вижу. Я не слепой.

— Видишь, но не туда смотришь. Вон, помидоры слева. Останови.

Они остановились. Ася вышла, выпрямила спину, поправила парик и пошла к продавцу — грузину с усами и фартуком — как генерал, идущий на переговоры.

— Салам. Помидоры сколько?

— Сорок рублей кило, бабушка.

— Какая я тебе бабушка? Тридцать.

— Не могу. Сорок.

— Тридцать пять. Беру десять кило. И огурцы — пятнадцать кило, если скидка.

Грузин посмотрел на неё, на Петра, который стоял позади, как телохранитель, и махнул рукой:

— Ладно. Тридцать пять. Но только вам.

— Вот. Другое дело. Пётр, грузи.

Они закупили: помидоры, огурцы, укроп, петрушку, лук, молодую картошку. Ася выбирала придирчиво — щупала, нюхала, сжимала, как врач, обследующий пациента.

— Этот помидор — переспелый. Не бери. Вот этот — тугой, хороший. Огурцы смотри — если мягкие на концах, значит, вяли. Не надо.

Петр грузил, таскал, считал. К обеду машина была полна, и они поехали на местный рынок — небольшой, пять рядов, между домами.

Ася развернула столик — складной, который Петр нашёл в подвале, — разложила овощи, написала ценник на картонке: «Овощи. Свежие. Дешёвые». И встала.

— Подходи, подходи! — крикнула она голосом, который услышали три ряда. — Помидоры! Огурцы! Всё свежее, утреннее!

К вечеру продали всё. Ася считала деньги, сидя на лавочке, и сияла.

— Чистая прибыль — тысяча двести рублей. За один день. Знаешь, сколько я мороженым зарабатываю? В три раза меньше. Овощи — выгоднее.

— Ася, это один день. Завтра может не пойти.

— Не пойдёт — закроемся. Пойдёт — продолжим. Бизнес — это риск. Но мы — команда. Мы справимся.

Петр кивал и думал не о прибыли. Он думал о том, что завтра снова поедет на рынок. Снова будет рядом с Асей. И, может, снова увидит Юлю — которая иногда заходила на рынок по дороге к матери.

Глава 3. Июнь. Юля на рынке
Юля появилась на третий день. Петр стоял у прилавка, взвешивал картошку, и вдруг увидел её — между рядами, в летнем платье, с сумкой, с тёмными очками на голове. Сердце ударило — сильно, гулко, как дверь, которую пинают снаружи.

Она подошла, улыбнулась.

— Петр? Ты тут торгуешь?

— С твоей мамой. Бизнес.

— Мама мне говорила. Я не верила. А ты правда тут. Стоишь, картошку взвешиваешь.

— Стою. Взвешиваю. Как в кино.

Она засмеялась, и от этого смеха у него пересохло в горле. Лёгкое, тёплое, будто колокольчик звякнул.

— Дай два кило помидоров. И огурцов.

Он взвешивал, а она стояла рядом, и он видел её руки — тонкие, с тонкими пальцами, которыми она перебирала монеты в кошельке. Видел её шею — загорелую, гладкую, с капелькой пота, которая медленно стекала вниз, за ворот платья. Видел ключицы — острые, выступающие, как крылья.

Она наклонилась за сумкой, и платье чуть натянулось, и он увидел линию груди — тонкую, нежную, как тень. Он отвёл глаза. Но поздно. Картинка уже отпечаталась — яркая, чёткая, невыносимая.

— Сколько с меня?

— Двести рублей.

— Держи. — Она протянула деньги, и их пальцы соприкоснулись — на секунду, на мгновение, но этого хватило, чтобы по руке прошёл ток, горячий и быстрый.

— Спасибо, Петр. Удачи с бизнесом. Передай маме — я приеду вечером.

Она ушла. Петр стоял с двумястами рублями и трясущейся рукой. Ася, которая видела всё из-за прилавка, хмыкнула:

— Опять. Каждый раз. Как увидит её — дрожит. Как осиновый лист.

— Ася, не начинайте.

— Не начинаю. Констатирую. Ты её любишь. Она это знает. Ты это знаешь. Я это знаю. Все знают. Только Андрей не знает. Бедный Андрей.

— Ася!

— Ладно, ладно. Молчу. Но овощи взвешивай ровно. Не заглядывайся. Картошка не Юля, она не убежит.

Глава 4. Июнь. Два зайца
Петр ехал домой вечером и думал. Бизнес с Асей решал две задачи — он был рядом с ней, и он чаще видел Юлю. Два зайца, один выстрел. Но был и третий заяц, которого он не рассчитывал: ему нравилось. Нравилось торговать, нравилось общаться с людьми, нравилось чувствовать, что он делает что-то настоящее. Не чистит чужой двор, а зарабатывает. Для себя. Для будущего.

Но будущее было туманным. Потому что настоящее было заполнено Юлей.

Каждый раз, когда она появлялась — на рынке, во дворе, у подъезда, — он замирал. Не метафорически, а физически: ноги становились тяжёлыми, руки — неловкими, а в голове всё замолкало, кроме одного: она. Её лицо, её голос, её тело.

Он думал о ней вечерами. Лежал на диване, в темноте, и представлял. Не мог не представлять. Юля — в его квартире, рядом, на его диване. Он стягивал с неё платье — мысленно, медленно, как разворачивают подарок. Потом — бельё. Трусики — тонкие, тёмные, последнее, что между ним и ею. Он стягивал их — и она стояла перед ним, голая, худая, тёмная, с острыми лопатками и впалым животом, и смотрела на него — не насмешливо, не серьёзно, а с тем выражением, которое он видел только в мечтах: желанием.

Он поворачивался на бок, сжимал подушку, злился на себя. «Она замужем. Она чужая. Ты — дворник. Она — преподаватель французского. У неё муж, инженер, очки, спокойный. А ты — что? Ты — никто. Дворник, который режет руны и торгует картошкой».

Но тело не слушало. Сердце не слушало. Он засыпал с мыслью о ней и просыпался с той же мыслью. И шёл на работу. И снова ждал. И снова видел. И снова — замирал.

Глава 5. Июнь. Новая Ася
Петр наблюдал за Асей и поражался. Она изменилась — не просто после болезни, а после всего. После Игоря, после рун, после мороженого. Она стала… другой. Живее, ярче, легче.

Раньше она была тётя Ася — командир в платке, с зонтиком, со списками. Теперь — Анастасия Андреевна, мороженщица, овощевод, бизнесвумен, в парике Мирейль Матье, с румянцем на похудевших щеках, с блеском в тёмных глазах. Она была красивой — не по-молодому, не по-журнальному, а по-настоящему. Красотой человека, который прошёл через тьму и вышел на свет.

— Ася, вы красивая, — сказал он однажды, когда они ехали с рынка.

— Я знаю, — ответила она без тени смущения. — Я всегда была красивая. Просто раньше никто не замечал. Все боялись.

— А теперь?

— Теперь — не боятся. Потому что я не командую. Я — предлагаю. Разница.

— Большая разница.

— Огромная. Командир — это враг. Предприниматель — это партнёр. Я — партнёр. Твой. И ты — мой. Вот и весь бизнес.

Петр смотрел на неё — маленькую, худую, в парике, с морщинами — и думал, что она права. Она стала партнёром. Не матерью, не командиром, не больной — партнёром. Равным. И это было — чудо. Не руны, не магия — а вот это. Человек, который переродился, пока умирал. И не просто переродился, а расцвёл.

Глава 6. Июнь. Вера
Юля была не единственной дочерью Аси. Была ещё Вера — старшая. Петр слышал о ней: «Вера в Москве, редко приезжает». И не придавал значения. Пока Вера не приехала.

Она появилась в середине июня — утром, когда Петр грузил овощи у прилавка. Он услышал, что кто-то подошёл сзади, обернулся и — замер.

Вера была полной противоположностью Юле. Светлые, пшеничные волосы, до плеч. Голубые глаза. Кожа — светлая, молочная, будто никогда не видела солнца. Высокая — выше Петра на полголовы. И — фигура. Не худая, как Юля, а полная, мягкая, женственная. Гладкие, длинные ноги, которые она не скрывала — в короткой юбке, в сандалиях. Бюст — крупный, округлый, заметный даже под лёгкой блузкой.

— Вы Петр? — спросила она. Голос низкий, грудной, с московским акцентом. — Мама о вас всё рассказывает. «Петр — мой напарник, Петр — мой защитник, Петр — мой друг». Я думала, вы хотя бы старый. А вы — молодой.

— Вера? — он вытер руку о штаны, пожал её ладонь — мягкую, тёплую, с тонкими пальцами.

— Она самая. Старшая. Приехала навестить. И посмотреть, что мама тут затеяла.

— Ася во дворе. На скамейке.

— Знаю. Я сначала к ней ходила. Она отправила меня к вам. Сказала: «Иди, посмотри на Петра. Он — явление».

— Явление?

— Мамино слово, не моё.

Вера улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от Аси — та же прямота, та же уверенность. Но мягче. Легче. Без асиной колючести.

Петр смотрел на неё и думал: «Вот если бы не Юля…». Но Юля была. Юля всегда была. И Вера, какой бы красивой ни была, была — не Юля.

Глава 7. Июнь. Дочери
Ася сидела на скамейке и смотрела, как Вера и Юля ходят по двору, как две птицы — одна светлая, одна тёмная, одна высокая, одна маленькая, одна в белом, одна в чёрном. Гордость и боль — вместе.

— Красивые, да? — спросила она Петра, который стоял рядом.

— Красивые.

— Вера — в отца. Светлая, мягкая. А Юля — в меня. Тёмная, колючая.

— Юля не колючая.

— Колючая. Просто прячет. А Вера — нет. Вера — открытая. Всегда была. Меня любит, но не понимает. Юля — понимает, но не любит. Как это? Не знаю. В семье всегда так.

— Ася, они обе вас любят.

— Любят. По-разному. Юля — как друг. Вера — как дочь. А мне — и то, и другое нужно. Но не от каждой. От Юли — дружба. От Веры — дочерняя любовь. И обе приезжают. И обе — мои. И обе — красивые. Только по-разному.

Вера подошла, села рядом с матерью, обняла.

— Мам, ты похудела. Сильно.

— Похудела. Но красивая. Сама видишь.

— Виду. Парик — класс. Как Мирейль Матье.

— Вот! А Юля говорит — «модно». А ты — «класс». Разница.

— Разница в том, что я старшая и помню, как ты в молодости слушала Матье. А Юля — нет. Она не помнит.

— Не помнит. Она маленькая была. А ты — большая. Ты помнишь, как я пела «Milky Way»?

— Помню. И танцевала на кухне.

— Не на кухне. В комнате. На кухне я готовила. В комнате — танцевала.

Вера засмеялась — низким, грудным смехом, и Петр подумал, что в этом смехе было что-то матери. Тоже командир, но — мягкий. Тёплый.

Глава 8. Июль. Жара и работа
К июлю жара стала невыносимой. Петр вставал в четыре утра, чистил двор до семи, потом ехал с Асей на оптовый, потом торговали до двух, потом он возвращался на двор, доделывал, потом — вечером — снова на лавку. График был плотный, и что-то должно было треснуть.

Первым треснуло — ЖЭК.

Петра вызвал начальник, Виктор Павлович, невысокий, лысый, вечно недовольный.

— Пётр, ты опять опоздал. Вчера. На сорок минут.

— Виктор Павлович, я…

— Что? Ты что? У тебя работа. Двор. График. Ты на работу нанят, а не на свои дела. Если не можешь — увольняйся.

— Не увольняюсь. Просто… обстоятельства.

— Обстоятельства — это когда жена рожает или квартира горит. А у тебя — что?

— Бизнес. Небольшой.

— Бизнес? Ты — дворник. Твоя работа — двор. Если хочешь бизнес — бросай двор. Не можешь совмещать — выбирай.

— Виктор Павлович, я не брошу. Просто дайте время. Я перестроюсь.

— Перестроишься — хорошо. Не перестроишься — уволю. У меня сто дворов, на каждый — дворник. Не ты один.

Петр вышел из кабинета злой, потный, сжимая кулаки. Сел в «Жигули», ударил по рулю.

— Чёрт.

Потом позвонил Асе.

— Ася, меня ругают. За опоздания. Если не перестроюсь — уволят.

— Перестроишься. Ты — упрямый. Как я. Упрямые — перестраиваются. Вставай раньше.

— В четыре утра я и так встаю.

— В три. Вставай в три. Чистишь двор к шести. К семи — на рынке. Торгуем до двух. Двор — до пяти. Вечером — лавка. График плотный, но — выполнимый. Я же справляюсь, а я больная. Ты — здоровый. Неужели не справишься?

— Вы не больная. Вы — тётя Ася.

— Тётя Ася — это диагноз. Но — работающий.

Глава 9. Июль. Очарование
Петр перестроился. Вставал в три тридцать, чистил двор в темноте, к семи был на рынке. Торговал, грузил, считал, возил. К вечеру — падал от усталости, но шёл на лавку, потому что Ася ждала.

И он был очарован. Не Юлей — Юля была отдельная, болезненная, постоянная. Очарован — Асей. И её дочерьми.

Вера приезжала каждые выходные. Она помогала — стояла за прилавком, шутила, смеялась, привлекала покупателей одним своим видом. Мужчины подходили, покупали, заглядывались. Вера не замечала. Или делала вид.

— Вера, ты — магнит, — сказал Петр однажды, когда они стояли рядом.

— Магнит? Это мама. Я — обёртка. Красивая обёртка, внутри — мама.

— Внутри — тоже красиво.

— Петр, ты женат?

— Нет.

— Почему?

— Не нашёл.

— Не нашёл или не искал?

— Не знаю. Наверное — не искал. Ждал.

— Ждать — это для тех, кто не боится. А ты — боишься?

— Боюсь. Тех, кто не ждёт.

Вера посмотрела на него — внимательно, серьёзно. Голубые глаза, светлые волосы, гладкие ноги, которые он не мог не замечать. Она была красива — открыто, ярко, без Юлиной тонкости. Но — не Юля. Никогда — не Юля.

А Юля приезжала вечерами, с Буки, и Петр замирал. Каждый раз. Как в первый.

Глава 10. Июль. Успех
Бизнес рос. К середине июля они торговали не один, а два раза в день: утренняя закупка в шесть, вечерняя — в три. Между — продажа. Ася стояла за прилавком, Петр грузил и возил. Вера помогала по выходным. Юля — когда приезжала.

— Чистая прибыль — четыре тысячи в день, — сказала Ася однажды, считая деньги на скамейке. — Это — месяц — сто двадцать тысяч. Это — на лечение, на жизнь, на огород. Петр, мы — богатые.

— Не богатые. Работящие.

— Одно и то же. Кто работает — тот богат. Не деньгами, а делом. Мы — богатые делом.

Она сияла. Парик блестел, щёки розовели, глаза горели. И Петр думал: «Она — чудо. Настоящее. Живёт с раком, торгует овощами, командует, шутит, дышит. Как она это делает?»

— Ася, как вы не устаёте?

— Устаю. Но усталость — это не слабость. Это — цена. Платишь — получаешь. Я плачу усталостью, получаю жизнь. Размен честный.

— А когда не хватит? Усталости?

— Тогда — остановлюсь. Но не раньше. Не раньше.

Глава 11. Июль. Вечерняя лавка
Вечерами — как всегда — скамейка. Чай, сумерки, фонарь. Ася и Петр. Без Веры, без Юли, без Игоря — только они.

— День — хороший, — говорила Ася. — Продали всё. Картошку, помидоры, укроп. Один мужик три кило укропа купил. Зачем ему три кило? Солит, наверное.

— Солит или колдует. Укроп — для зелий.

— Петр, ты дурак.

— Вы сами меня научили.

— Руны научила. Дураком ты сам родился.

Они смеялись. Тихо, по-домашнему. Фонарь горел, мошки кружились, и мир сжимался до размеров скамейки — маленький, тёплый, их.

— Ася, — говорил Петр, — что нового?

— Нового? Вера позвонила, сказала, в Москву возвращается в августе. Юля звонила, сказала, приедет на выходные. А ещё — соседка с четвёртого подъезда, Марья Ивановна, попросила помидоры на завтра отложить. Говорит, внук приезжает, любит салат. Я отложила. Как мальчику мороженое.

— Вы — добрая.

— Я — деловая. Добрый — это когда бесплатно. А я — за деньги, но с любовью. Это лучше.

Глава 12. Июль. Дочери на лавке
Однажды вечером Вера и Юля пришли вместе. Сели на скамейку — Ася в центре, дочери по бокам, Петр — на краю. Буки лежал у ног Юли и тяжело дышал.

— Ну, — сказала Ася, — семья в сборе. Все красивые, все умные. Петр — работящий. Вера — деловая. Юля — умная. Я — командир. Идеальная команда.

— Мама, ты не командир, — сказала Юля. — Ты — генерал.

— Генерал — это выше. Спасибо. Принимаю.

Вера засмеялась — грудным, низким смехом. Юля улыбнулась — тонко, легко. Петр смотрел на них — на обеих — и думал, что это — семья. Не его, но — семья. И в этой семье ему место. Не зять, не муж, не сын — а друг. Приставной, неназначенный, но — свой.

— Петр, — сказала Вера, — мама говорит, ты руны ей делал.

— Делал.

— И работает?

— Вера, не начинай, — сказала Юля. — Мама верит. Петр делает. Каждый при своём.

— Я не начинаю. Я спрашиваю. Мне интересно. Ты, Юля, всегда так: «Не начинай». А я хочу понять. Петр, ты сам веришь в руны?

— Не знаю. Но Ася верит. И ей — лучше. Этого достаточно.

— Достаточно для кого?

— Для Аси.

Вера помолчала, потом кивнула.

— Ладно. Логика — мамина. Если работает — не трогай.

— Вот, — сказала Ася. — Вера — умная. Поняла. Юля — тоже умная, но упрямая. В меня. Петр — самый умный, потому что молчит.

— Ася, я не самый умный. Я — молчаливый.

— Одно и то же. Кто молчит — тот знает. Кто говорит — тот спрашивает. Ты — знаешь. Я — спрашиваю. Разделение труда.

Глава 13. Июль. Юля и Буки
После того вечера Юля стала приходить чаще. Не к Асе — к Асе она и так ходила. А во двор. С Буки. Вечером, когда Петр сидел на лавке.

Она появлялась из-за угла — в лёгком платье, с поводком, с тёмными очками на голове. Буки тянул, нюхал, метил. Юля шла за ним — лёгкая, плавная, как лодка по воде.

Петр замирал. Каждый раз. Как первый.

Она садилась рядом. Не вплотную — на расстоянии, но — рядом. И он чувствовал её тепло. Не физическое — другое. Тепло присутствия. Тепло близости.

— Как день? — спрашивала она.

— Хорошо. Продали всё.

— Мама счастлива.

— Мама — всегда счастлива. Даже когда больно.

— Мама — феномен. Я не знаю, как она это делает. Я бы — сломалась.

— Ты бы не сломалась. Ты — в неё. Тёмная, колючая, но — крепкая.

Она смотрела на него, и в её тёмных глазах было что-то, что он не мог расшифровать. Не жалость, не любовь, не равнодушие. Что-то… тёплое. Осторожное. Как огонёк, который прячут от ветра.

Буки лаял на голубя. Юля наклонилась, чтобы поправить поводок, и платье задралось — чуть, на секунду, — и Петр увидел её бедро — тонкое, загорелое, гладкое, с линией трусиков, которые проступали сквозь тонкую ткань. Он отвернулся, но картинка уже впечаталась — яркая, жгучая. И вечером, дома, он снова думал о ней — стягивал платье, стягивал бельё, стягивал трусики — тонкие, чёрные, последние, — и она стояла перед ним, и он не мог дышать, не мог думать, не мог…

Он злился на себя. Стыдился. Но не мог остановиться. Любовь — не рельсы, по которым можно ехать или остановиться. Любовь — река. Течёт, хочет — через берега, хочет — под лёд. И он тонул. Каждый вечер. Каждый день.

Глава 14. Июль. Две закупки
К двадцатым числам июля бизнес вышел на пик. Две закупки в день — утренняя и вечерняя. Петр и Ася ездили вместе, реже — по одному.

— Утром — помидоры, огурцы, зелень. Вечером — картошка, лук, капуста, — командовала Ася. — Утром берём лёгкое, вечером — тяжёлое. Народ утром берёт свежее, вечером — основательное. Логика.

— Ася, вы у нас экономист.

— Я — мороженщица-овощевод-рунолог. Многопрофильный специалист. Запиши.

— Куда записать?

— В тетрадь. «Просьбы и предложения». На двести первой странице.

Они ездили, закупали, продавали. Деньги текли — не рекой, но ручьём. Стабильным, ровным. Аса считала, Петр возил. Команда. Маленькая, но работающая.

Вера помогала по выходным. Стояла за прилавком — высокая, светлая, в короткой юбке, и мужчины подходили, как мотыльки на свет. Покупали, заговаривали, улыбались. Вера улыбалась в ответ, но — вежливо, без.depth. Она была замужем, разведена, не искала. Просто — стояла.

— Вера, ты — магнит, — повторял Петр.

— Магнит — это мама. Я — вывеска. Красивая, но не главная.

Юля приезжала реже. Но когда приезжала — Петр забывал обо всём. О дворе, о ЖЭКе, о овощах. О деньгах. Забывал — и помнил только одно: она.

Глава 15. Июль. Ждать
Тот вечер начался обычно. Петр закончил работу, принял душ, переоделся, вышел во двор. Сел на лавку. Ждал Асю.

Было тепло, тихо, лёгкий ветер шелестел в берёзах. Солнце садилось, и крыши золотели. Обычный вечер. Обычная лавка.

Семь часов — Аси нет. Петр ждал.

Семь тридцать — нет. Восемь — нет. Он позвонил. Телефон молчал. Набрал снова — недоступен.

Восемь тридцать. Девять. Темнело. Фонарь загорелся. Мошки закружились. Двор опустел. Бабки ушли. Дети ушли. Остался только Петр, лавка и тишина.

Девять тридцать. Он звонил — десять раз, пятнадцать. Недоступен. Недоступен. Недоступен.

Десять. Десять тридцать. Одиннадцать.

Петр сидел, сжав телефон в руке, и думал: «Что-то случилось. Случилось. Рак, рецидив, больница, упала, потерялась…». Внутри всё сжималось, холодело, ныло.

Одиннадцать. Он встал, прошёлся по двору. Сел. Встал. Прошёлся. Сел. Фонарь жужжал. Тишина давила.

И тут — в конце улицы — появились фары. Жёлтые, качающиеся. Такси. Петр вскочил.

Глава 16. Июль. Такси
Такси остановилось у подъезда. Дверь открылась — и из машины вывалилась Вера. Буквально — вывалилась, схватившись за дверной проём, едва не упав. Глаза мутные, волосы растрёпанные, платье помято. Пьяная. В умат.

— Ой, — сказала она, увидев Петра. — Ой, Петр. Привет. Мы приехали.

Из машины, медленнее, но не намного твёрдее, вышла Ася. Парик сидел набок, лицо бледное, но не от болезни — от алкоголя. Глаза блестели — не от жизни, а от выпитого. Она шла, держась за крыло машины, и улыбалась — не своей улыбкой, а другой, размытой, чужой.

— Петр, — сказала она. — А, Петр. Вот ты где. А мы… мы немного… выпили.

— Немного? — Вера икнула. — Мам, мы не немного. Мы — много. Очень много. Но — по делу.

— По какому делу? — голос Петра дрожал.

— По делу. Мы… мы отмечали. Верка приехала, и мы… посидели. Немного. Соседка Марья Ивановна налила, и мы… посидели.

— Ася, вы больной человек. У вас рак. Вы пьёте?

— Петр, не кричи, — Ася подняла руку, но жест был нетвёрдый. — Я не пью. Я… выпила. Один раз. С Веркой. Давно не виделись. Поговорили. Выпили. Что такого?

— Что такого?! Вы — больная! Вам нельзя! Вы… вы…

Он не находил слов. Вера стояла, покачиваясь, и тихо смеялась — не зло, не насмешливо, а как человек, который слишком пьян, чтобы быть серьёзным.

— Петр, не ругайся. Маме — можно. Она — взрослая. Она — командир. Командиры — могут.

— Вера, замолчи. Ты — пьяная. И мама — пьяная. И это — позор.

— Позор? — Ася выпрямилась, и в её глазах — мутных, но всё ещё тёте-асиных — мелькнула искра. Не та, добрая, а другая. Старая. Колючая. — Какой позор? Я — живая. Живые — пьют. Я — не мёртвая. Пока — не мёртвая. И если я хочу выпить с дочерью, которую три месяца не видела, — я выпью. Всё. Иди домой.

— Не пойду.

— Петр…

— Нет. Не пойду. Вы — пьяная. Вера — пьяная. Ночь. Вы не дойдёте до квартиры. Я провожу.

— Я сама дойду!

— Не дойдёте.

— Дойду! Я — тётя Ася! Я всё могу!

— Тётя Ася всё может. Но пьяная тётя Ася — не может. Идёмте. Вперёд.

Глава 17. Июль. Скандал
Они поднимались по лестнице — Петр впереди, Ася посередине, Вера сзади. Вера цеплялась за перила, хихикала. Ася шла — упрямо, тяжело, отказываясь от помощи.

— Не трогай. Я сама. Я — командир. Командиры сами ходят.

— Ася, вы не командир. Вы — пьяная женщина с раком. Это — не одно и то же.

— Одно и то же. Я — всегда тётя Ася. Трезвая — тётя Ася. Пьяная — тётя Ася. С раком — тётя Ася. Без рака — тётя Ася. Я — не меняюсь.

— Меняетесь. Ещё как меняетесь.

Дошли до третьего этажа. Ася открыла дверь — с третьей попытки, потому что ключ не попадал в замок. Вера ввалилась внутрь и упала на диван.

— Ой, — сказала она. — Ой, как хорошо. Мягко.

Ася вошла, села на табурет. Парик сбился окончательно, и она сняла его, положила на стол. Гладкая, блестящая голова. Лицо — бледное, с красными пятнами. Глаза — мутные, но злые.

— Ну? — сказала она. — Довёл? Доставил? Теперь — что?

— Теперь — объясните.

— Что объяснять? Выпили. С Веркой. Она приехала, я не видела её три месяца. Мы сели, поговорили, выпили. Вино. Красное. Два бокала. Потом — третий. Потом — Марья Ивановна зашла, принесла наливку. Мы… ну, выпили. И всё.

— И всё? Вы — больная. Вы — на таблетках. Вы — после химиотерапии. И вы — пьёте наливку?

— Петр, я знаю, что мне можно, а что нельзя. Я — больная, но не дура. Один раз — можно. Один раз. За три месяца — один раз. Неужели нельзя?

— Нельзя. Вам — нельзя. Вы — не обычная. Вы — Ася. Вы — мой друг. И я не хочу, чтобы вы убивали себя.

— Я не убиваю. Я — живу. Живой человек — иногда выпивает. Это — не смерть. Это — жизнь.

— Жизнь?! Вы пьяная приехали в такси в одиннадцать вечера! Я ждал вас четыре часа! Звонил — недоступен! Я думал — всё! Рак, больница, упали, потерялись! А вы — выпивали!

— Ты ждал? Ну, и что? Я не просила ждать. Я — взрослая женщина. Мне — семьдесят два года. Я имею право выпить с дочерью без твоего разрешения!

— Имеете! Но — предупредите! Хотя бы — позвоните! Чтобы я не сидел, как идиот, четыре часа, думая, что вы в больнице!

— Я не позвонила, потому что телефон сел. Батарея. Я не нарочно. Но — даже если бы позвонила — что? Ты бы сказал «не пей»?

— Сказал бы!

— И я бы не послушала. Потому что я — тётя Ася. Я не слушаю. Я — командую. И сегодня — командовала я. Себе — выпить. И выпила. Всё.

Глава 18. Июль. После скандала
Вера заснула на диване — мгновенно, как ребёнок, с улыбкой на лице. Ася и Петр стояли на кухне. Тишина. Часы тикали — те самые, тёти Асины, которые раньше висели у Игоря, а после его смерти вернулись к Асе.

— Ася, — сказал Петр тише, — я не злюсь. Я испугался.

— Испугался? Меня?

— Вас. За вас. Я думал — случилось. А случилось — это. Водка.

— Наливка. Вишнёвая. Вкусная.

— Ася!

— Ладно, ладно. Прости. Я не должна была. Но… — она села на табурет, опустила голову. — Петр, я так давно не отдыхала. Так давно не смеялась. Вера приехала, и мы… забыли. Забыли про рак, про таблетки, про всё. Просто — сидели, пили, разговаривали. Как раньше. Как молодые. Я — не пьяная. Я — счастливая. Это разные вещи.

— Счастливая и пьяная — не разные. Когда вы больны — это одно и то же.

— Нет. Не одно. Пьяная — это когда плохо. А мне — было хорошо. Впервые за год — хорошо. Не от наливки. От Верки. От того, что она рядом, и мы вместе, и мы — смеёмся. Как тогда, когда они были маленькие, и я танцевала на кухне, и они смеялись. Ты помнишь? Я рассказывала. Про «Milky Way».

— Помню.

— Вот. Это — было так. Не наливка. А — «Milky Way». Вера вспомнила, и я вспомнила, и мы… запели. И выпили. И забыли. На час. На два. Забыли, что я — больная. И это — счастье, Петр. Маленькое, пьяное, но счастье. Не отнимай.

Петр молчал. Смотрел на неё — маленькую, без парика, без волос, с морщинами, с красными пятнами, с мутными глазами — и думал: «Она права. Не в том, что пила — а в том, что жила. Один вечер. Один. За год. Она имела право».

— Ладно, — сказал он. — Один раз. Один. Больше — нет.

— Больше — нет. Обещаю. Но — этот был мой.

— Был.

Она подняла голову, посмотрела на него. В глазах — уже не злость, не муть, а что-то другое. Усталость. И — благодарность.

— Петр, ты — не напарник. Ты — не друг. Ты — сын. Которого у меня не было. Который ругается, как сын. Заботится, как сын. Боится, как сын. Ты — мой сын, Петр. Не по крови — по выбору. И я тебя люблю. Как сына. Не говори никому. Но — люблю.

Он не ответил. Не мог. Горло перехватило. Он просто кивнул, отвернулся, делая вид, что смотрит в окно. А за окном — двор, пустой, тёмный, с фонарём, который жужжал. И лавка, на которой они сидели каждый вечер. И берёзы, которые он белел. И клумба, которую сажал. И всё это — было его. Не по крови — по выбору.

Глава 19. Июль. Утро
Утро было тяжёлым. Вера проснулась первой — с головной болью, с мутными глазами, с чувством вины. Вышла на кухню, где Петр уже заваривал чай.

— Ой, — сказала она, сев на табурет. — Ой, Петр. Что было?

— Было. Вы с матерью напились. Я ругался. Вы спорили. Потом — легли.

— Мама… как мама?

— Спит. Пока — спит.

— Она не должна пить. Она — на таблетках. Я — дура. Это я виновата. Приехала, привезла наливку…

— Наливку привезла Марья Ивановна.

— Я её открыла. Я налила. Я — первая. Мама — вторая. Я — виновата.

— Вера, ты — взрослая. Мама — взрослая. Вы обе — взрослые. Обе виноваты. Обе — нет. Одна ночь. Одна бутылка. Не убивайтесь.

Вера посмотрела на него — и в её голубых глазах, мутных с похмелья, было что-то, что он раньше не замечал: нежность. Не к нему — к Асе. К матери. Той же нежностью, что и Юля, только — светлее. Открытее.

— Петр, ты — хороший. Мама права. Ты — явление.

— Я не явление. Я — дворник.

— Дворник-явление. Это — редкий вид.

Глава 20. Июль. Примирение
Ася проснулась к обеду. Тихая, бледная, без парика. Села на кухне, молча взяла чай. Петр сидел напротив. Вера ушла — в Москву, обратно, стыдясь и прося прощения, которое Ася дала коротким: «Поезжай. Всё хорошо. Приезжай чаще».

— Ася, — сказал Петр.

— Что?

— Вы вчера сказали, что я — ваш сын.

— Сказала.

— Вы это серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Я — старая, больная, пьющая, командующая. Ты — молодой, здоровый, трезвый, упрямый. Мы — не пара, не друзья. Мы — семья. Ты — мой сын. Не по крови — по жизни. Вот.

— Тогда, как сын, я говорю: больше — нет. Ни капли. Никогда. Вы — на таблетках, на лечении. Один бокал — и всё. Это — последнее.

— Последнее, — повторила Ася. — Обещаю. Как сыну.

Она протянула руку. Он пожал. Рука была тонкая, сухая, с выступающими косточками. Но — тёплая. Живая.

— Петр, — сказала она, — бизнес не страдает. Вчера — пьяная, сегодня — трезвая. Овощи не ждут. Поедем?

— Поедем. Только — завтракнете сначала.

— Я не голодная. После наливки — не голодная.

— Ася!

— Шучу. Шучу. Дай чаю. И бутерброд. И — поехали.

Они поехали. На оптовый, за овощами. Как всегда. Ася командовала, Петр грузил. День шёл. Жара стояла. Жизнь продолжалась.

Вечером — лавка. Чай. Сумерки. Фонарь.

— Ася, — сказал Петр, — прости, что кричал.

— Прости, что напилась.

— Прости, что ждал четыре часа и сошёл с ума.

— Прости, что не позвонила. Телефон сел. Но — даже если бы не сел — не позвонила бы. Потому что — забыла. Потому что — была счастлива. Счастливые — забывают звонить.

— Тогда — будьте счастливы. Но — звоните.

— Звоню. Обещаю. Как сыну.

Они сидели. Молчали. Фонарь жужжал. Мошки кружились. Луна — не полная, но яркая — светила. И в этом свете Аса, маленькая, без парика, с гладкой головой и морщинами, выглядела — не больной. Не старой. А — живой. Настолько живой, что вокруг неё всё оживало: лавка, двор, берёзы, он.

— Завтра — две закупки, — сказала Ася. — Утром — помидоры, вечером — картошка. Вставай в три. Хватит спать.

— В три — это не сон. Это — пытка.

— Пытка — это бедность. А три утра — это дисциплина. Привыкай. Ты — мой сын. Сын — должен вставать рано.

— Ася, вы опять командуете.

— Я не командую. Я — материнствую. Это разные вещи.

— Одинаковые.

— Почти. Но — с любовью. Видишь? Люблю. И командую. Одновременно. Я — тётя Ася. Я — умею.

Петр улыбнулся. Ася поправила плед на коленях, отхлебнула чай и закрыла глаза.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Хорошо, что ты есть. Хорошо, что лавка. Хорошо, что чай. Хорошо, что жизнь. Не зря.

— Не зря, — согласился он.

И они сидели. И жизнь продолжалась. С овощами, с рунами, с мороженым, с Юлей в сердце и с Асей рядом. С лавкой, с чаем, с фонарём, с луной. Не зря.

Продолжение следует.