Иван Игнатьев

Арлекин

Он родился в купеческом Петербурге, но душа его была из другого теста. Иван Васильевич Казанский, взявший псевдоним Игнатьев, появился на свет 19 июня 1892 года в семье, где пахло деньгами и ладаном, но сам он пах типографской краской и бунтом.

В нём жила та странная русская порода, что пьёт шампанское из горла и плачет о Господе, — порода изломанных арлекинов.

Он был эгофутуристом. Не тем крикливым футуризмом, что лез на трибуны с морковкой в петлице, а болезненным, театральным, до тошноты искренним. В 1911 году вместе с Игорем Северяниным он основал это течение — эгофутуризм, литературу крайнего индивидуализма, где «Я» стояло в центре вселенной, а вселенная была лишь декорацией для этого «Я». Потом они разругались. Северянин ушёл, хлопнув дверью, а Игнатьев остался — двадцатилетний мальчишка, возглавивший «Ареопаг» ассоциации, издатель, критик, теоретик и поэт в одном лице.

Он основал «Петербургский глашатай» — издательство с дерзким, почти нахальным именем. За два года выпустил девять альманахов, газету, сборники стихов. Денег не было. Он писал в Литературный фонд прошения о пособии, унижался, объясняя, что «проведение идей эго-футуризма весьма сильно сказалось на моём благосостоянии». Он голодал, но издавал. Пил, но издавал. Скандалил, но издавал.

Его стихи — это не поэзия. Это судорога.

Я жизнью Жертвую — жИВУ…
Палач бездушный и суровый!
Я все сорву твои оковы —
Я так хочу!
Но я умру, когда разряд
Отклонит Милостивый вестник…
Хочу смертей в Бесчестном кресле!
Хочу! Хочу! Хочу! Я рад!..

Он писал про электрический эшафот, про тюрьму, про смерть в бесчестном кресле — задолго до того, как это стало модным. Прописные буквы в середине слов, как вывихи. «Несвободно свободою связанный, Я — всего лишь кРАП». Он выкуёт себе совесть из слоновой кости и будет дёргать её за ниточку, как паяца. Это не поза. Это крик человека, который знает, что сгорит.

Современники смотрели на него как на сумасшедшего. Рюрик Ивнев вспоминал: «Мы смотрели на него, как на умалишённого. К поэзии прямого отношения он всё-таки не имел». Северянин, с которым они когда-то вместе начинали, написал о нём длинную поэму, где называл его «большим проказником и шутником», «лет восемнадцати с немногим», вспоминал, как тот врывался в квартиры с подвязанной щекой и кричал про Сологуба. А закончил так:

Зимою следующей бритвой
Он перерезал горло. Что
Его заставило, никто
Не знает…

Никто не знает.

А Маяковский — тот самый Маяковский, который, по слухам, «ни во что не ставил» Игнатьева, — сказал на вечере его памяти в январе 1915 года: поэзия Игнатьева «по стилю похожа на отсталое творчество Надсона, но Надсон — хлам, а не поэт в сравнении с Игнатьевым». Это говорил человек, который слов на ветер не бросал. Возможно, он видел в этом изломанном мальчике то, чего не видели другие: отчаянную, почти животную честность перед лицом смерти.

Он женился в январе 1914-го. Свадьба была пышной, с венчанием, гостями, шампанским. Он надел фрак, выпил бокал, поцеловал невесту, вышел в спальню и перерезал себе горло бритвой. Ему был двадцать один год.

Ходили разговоры, что в первую брачную ночь он сначала пытался убить жену. Ходили разговоры, что он был гомосексуалом и посвятил свой единственный сборник «Моим любовникам». Ходили разговоры, что он просто сошёл с ума.

Он оставил после себя тоненькую книжку стихов — «Эшафот эго-футуры», тиражом триста экземпляров. На одной из страниц — помета: «Написан исключительно для взирания, слушать и говорить его нельзя». А ниже, в траурной рамке: «Ввиду технической импотенции — opus И.В. Игнатьева "Лазоревый логарифм" не может быть выполнен типо-литографским способом».

Он умер так, как жил: с вызовом, с бритвой, с шампанским на губах. «Петербургский глашатай» закрылся. Ассоциация эгофутуристов распалась.

Я пойду сегодня туда, где играют весёлые вальсы, —
И буду плакать, как изломанный Арлекин.
И она подойдёт и скажет: — Перестань! Не печалься! —
Но и с нею вместе я буду один.

Он и ушёл один. В двадцать один. С бритвой. В зимнем Петербурге.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал